Если мы верим в то, что Бог желает нам хорошего, то есть, даже то, что по Его соизволению происходит с нами плохого, нацелено на наше конечное благо, то можно сказать что сущностью отношения Бога к нам, Его присутствия в нашем бытии, иначе говоря, Славы Божьей является любовь. Что бы не являл нам Бог, это делается из любви к нам, является проявлением Божьей любви к человеку. Присутствие Бога в нашем мире без остатка сводится к проявлениям Его любви к человеку, к заботе о нашем благе, хотя нам это может быть и неочевидно.

Итак, сущность Бога, каков Он есть, an Sich, нам неизвестна, а сущность Славы Божьей, Лица Божьего, обращенного к нам, Его присутствия в нашем бытии, — это любовь.

Но если Бог для нас есть любовь, то Он может являться, присутствовать в каждом акте нашего общения с другим человеком. Там, где есть двое и между ними есть любовь, там присутствует Бог, и эти двое делаются сопричастными присутствию Бога в мире. Это понимание – важнейший дар Иисуса Христа, само сердце Его проповеди. Может ли земной человек слиться с Богом? Не знаю. Но Бог может присутствовать в отношении между двумя или между многими.

Но что такое любовь? Понятие любви в современных европейских языках слишком размыто и неясно. Любовь может значить слишком многое. К счастью, древнегреческий, на котором дошли до нас откровения Нового Завета, гораздо точнее. Любовь Бога к нам, наша ответная любовь к Богу и наша христианская любовь к ближнему это не Ἔρως, не φιλία, не στοργή, а во всех случаях без исключения ἀγάπη.

Я долго думал, как мне избежать семантической стертости слова «любовь» в отношении христианской любви. Я решил для себя понимать ἀγάπη как «эмпатия». Чувство, рождающееся из сочувствия к бытию другого человека, ощущение братства, рождающееся из соотнесения его бытия и твоего бытия, а также весь комплекс эмоциональных реакций, рождающийся из этого ощущения, и есть ἀγάπη. В пределе это «то, что сделали тебе, сделали и мне; твоя рана – моя рана; твоя радость – моя радость» и т.п. Такова любовь доброго самаритянина, такова любовь всех притч Иисуса, такова (я так верю) любовь Бога к человеку.

Ответную любовь человека к Богу труднее описать как ἀγάπη. Тут к ἀγάπη примешивается Ἔρως.   Лучше всего сущность Ἔρως раскрыта у Платона. Он дитя Нищеты и Изобилия, он стремление неимеющего к обладанию. Человек перед Богом нищ и стремится обладать если не Самим Богом, то Его любовью, защитой, благоволением. Это отношение абсолютно зависимого младенца к матери. Свое крайнее выражение Ἔρως нашел в Книге Песни Песней, ставшей основанием для иудейской и христианской мистики. Но и иудаизм, и христианство всегда с некоторой опаской относились к мистике. Возможно, не в последнюю очередь из-за эротических ноток в отношении мистика к Богу. От младенческого стремления присвоить родителя верующий должен подняться к благодарности и готовности к жертве.

Бог на земле, Бог на кресте, вочеловечившийся Бог. Бог, к Которому мы способны испытывать ἀγάπη. Именно христианство открывает нам возможность ответить Богу на его любовь нашей человеческой любовью. Трудно любить совершенное. Трудно любить Того, Кто бесконечно превосходит тебя. Трудно любить Того, Кто не нуждается в тебе. Все это не относится к вочеловечившемуся Богу. И этот Бог поведал нам, что ἀγάπη есть суть всего.

Ἔρως разделяет сущее на субъект и объект, ἀγάπη снимает это разделение. Не «я хочу тебя», но «ты это я». Отдача себя перестает быть отдачей, а жертва жертвой. Жертвующий, жертва и получатель сливаются воедино. Не отсюда ли парадоксальность христианской литургии?

Почему отношение Бога к человеку не определяется в тексте Евангелия как στοργή? Наверное, чтобы избежать физиологизма. Все-таки στοργή это скорее любовь к родственнику по крови. Эмпатия одинакова по отношению к человеку, независимо от родственных отношений, просто потому что он человек, брат, тот, с кем ты един по бытию.

Итак, отношение Бога к человеку – это ἀγάπη, ответное отношение человека к Богу — ἀγάπη, сущность присутствия Бога в нашем бытии — ἀγάπη. И Бог= ἀγάπη присутствует в наших отношениях с любым другим человеком, если только эти отношения проникнуты эмпатией. Конечно, наша ἀγάπη несовершенна, но эмпатия присутствует в каждом из нас (почти?) и свидетельствует о присутствии Бога в нас и нашем бытии.

Бог не в статуях и не в храме, не на иконах и не в умозрительных построениях. Бог в наших отношениях с другим человеком. Бог явился среди людей, сообщил о Себе, что Он – Любовь. Сказал, что Он посреди людей, когда они в мире, что следует поклоняться Ему в служении другому человеку. После этого Он попустил разрушить Свой Храм, чтобы Любовь стала единственным местом поклонения Ему. Если люди продолжали строить храмы и поклоняться различного рода кумирам, то только потому что плохо услышали Его.

Бог, как искра, проскальзывает между людьми. Бог живет в нашем движении навстречу другому. Когда в нашем отношении к другому перестают присутствовать субъект и объект, Бог стоит рядом с нами.

Когда мы сжимаемся от боли другого, когда щемит сердце от того, что происходит с другим, когда делишься с другим, как будто берешь сам, когда бросаешься спасать утопающего, потому что его боль и страх – твои боль и страх, все это оттого, что Бог присутствует в этом мире. Бог – в эмпатии.

В самом сердце христианства – вера в то, что Бог, это бесконечно могущественное и непознаваемое Существо, испытывает к нам эмпатию. Такая вера радикально меняет нашу картину мира, наше самоощущение, наше отношение к другому. Безличный или безразличный Бог не менее чужд христианству, чем безбожие.

Наша ἀγάπη несовершенна. Наша эмпатия подавляется другими мотивами, желаниями. И все же мы способны собственными силами раскрывать присутствие Бога в мире.

*

(Нижеследующие размышления не являются выводом из написанного выше. Хронологически они возникли раньше, хотя и записаны позже.)

Не книги, но жизнь раскрывает мне подлинное христианство. Ранее непонятное делается понятным, а невидимое видимым. Мое христианство обновляется. Оно вечно новое, неожиданное. Главное ощущение: как я мог раньше не замечать этого? Как я мог вообще что-то понимать, не видев этого? Христианство живое, таким я его ощущаю.

Более всего христианство раскрылось мне в моем отцовстве. Разве я знал до этого, какой может быть совершенная любовь? Любовь беспричинная, не требующая оснований, не меняющаяся от обстоятельств, не ждущая ответа, не ищущая благодарности, не знающая обиды, не убывающая от пренебрежения, сокровище-в-себе, высшая ценность, высшая сладость, вознаграждающая себя, без чего не можешь жить, изменяющая мир, изменяющая тебя, дающая силы, дарующая радость, ничем несокрушимая, вечная.

Благодарящая: сын, спасибо, что ты у меня есть. Спасибо за любовь, которую ты пробудил во мне. Спасибо, что открыл мне Бога. Спасибо, что любовь к тебе хранит меня от зла…

Щедрая: нет радости больше, чем отдавать тому, кого любишь. В любви дарение делается приобретением…

Если Отец наш Небесный любит нас такой любовью, то возможно поверить в Его бесконечное милосердие и всепрощение к нам. Вера в такого Бога меняет жизнь.

Как отец я могу быть расстроен своим сыном, но не могу разлюбить его. Мою любовь не поколеблет, даже если он перестанет любить меня. Даже если он не понимает, как я люблю его, то что мне в том. Я испытываю досаду, когда он не принимает от меня то, что я считаю благом, но это ничуть не повод разлюбить его. Если он не таков, каким я его ожидал видеть, я принимаю его таким, каков он есть. Мне ничего не надо от него. Его радость – моя радость. Его благо – мое высшее желание. Он может не думать обо мне, но я продолжаю думать о нем. Горечь может примешиваться к сладости моей любви, но никогда не сможет отравить ее. Эта любовь – сердце и пульс моей жизни.

До того, как я познал такую любовь, мне было страшновато идти к причастию – запачканному мелкими грешками, с нечистой совестью слабой веры и нерешительной воли, несовершенному и неисправившемуся. Теперь мне легче идти на встречу с Ним. Легче просить прощения. Легче обращаться с молитвой. Он же – Отец мой Небесный. Он бесконечно лучше меня, и Его любовь совершеннее моей. В этом столько надежды!

Когда Иисус называет Бога Отцом и подкрепляет это имя притчами, раскрывающими силу отцовской любви, Он взрывает мир. Мир под Богом, который нам Отец, — совершенно иной. В нем можно жить без страха. И между людьми, находящимися с Богом в сыновно-отцовских отношениях, возможны совершенно иные взаимоотношения. Изменяется абсолютно все!

Но мой жизненный опыт бесконечно мал для понимания Бога. У меня даже нет двух детей, чтобы понять, каково делить одну безграничную любовь на двоих. Что ощущает любящий отец, когда один любимый ребенок обижает другого любимого? А Каин и Авель (не дай Бог кому пережить такое)? Наконец, не забудем, что Сына Божьего убили дети Божьи. Тяжело же Богу любить нас!

Мне тем легче любить сына, что он еще ребенок: невинный, наивный, простой. Беззащитный и доверчивый. Не потому ли призывал Иисус: «будьте как дети»…

Насколько совместимы гуманизм и религия?

Теоретически мало совместимы. Религия в центр всего ставит Бога. Гуманизм – человека.

Жертвоприношение Авраама очень характерно для духа монотеистических религий. Если Бог повелел принести Аврааму в жертву единственного, долгожданного, любимого сына, Авраам так и сделает, ибо Бог в жизни верующего важнее всего: Он тебя создал, все у тебя от Него, включая сына, и вся твоя надежда – только на Него. Отсюда также формула Моисея, повторенная Иисусом: главнее всего для человека возлюбить всем сердцем своим Бога, а уже на втором месте – возлюбить другого человека как самого себя. Не наоборот. Бог монотеистической религии не может быть вторым. Он либо первый, либо это не монотеистическая религия. Что может быть для иудея, христианина, мусульманина важнее Бога? Ничего. Человек, выдвигаясь на первое место, занимает место Бога. Это не просто смещение акцентов, это покушение на Бога.

А как же тогда великие христианские гуманисты: Эразм, Томас Мор и пр.? Они несомненно верили в Бога, Мор принял за веру смерть, и при этом были ли в Европе гуманисты более достойные этого наименования? Вера Эразма и Мора неоспорима. Они говорили о достоинстве человека, о ценности его земной жизни и, говоря об этом, как бы выносили Бога за скобки, как нечто само собой разумеющееся. От этого сложилось впечатление, что Бог отошел на второй план. Риторически – возможно, и да. По существу – нет. Но у последователей этих первых христианских гуманистов Бог действительно становится позади человека. Он как бы и есть, когда нужен, а когда не нужен, Его как бы и нет. Бог не в центре бытия человека. Еще один шаг в этом направлении, и гуманизм освобождается от Бога вовсе. Это атеистический гуманизм Маркса и его последователей.

Куда дальше ведет гуманизм без Бога? Сперва к обожествлению Человека вообще, затем к обожествлению каждым человеком самого себя. В центре всего уже не Человек, который «звучит гордо», а человечек – каждый из нас со всеми своими слабостями, грешками и капризами. В этом пафос современного либерального гуманизма – каждый из нас, каким бы он ни был, достоин. Свобода быть собой без какого бы то ни было призвания, без какой бы то ни было задачи бессодержательна. Сперва от такой свободы радостно, потом тошно, потом хочется повеситься. Либеральный гуманизм сделал профессию психотерапевта востребованной. Стояние в центре всего так же травматично для психики человека, как прямохождение для его позвоночника. Человек встал с колен, и тут у него начало все болеть.

Вернемся к религии, для которой постановка человека во главу угла кажется невозможной. Итак, формула Моисея, подтвержденная Иисусом: любовь к Богу, любовь к другому и любовь к себе, с которой соотносится любовь к другому. Любовь к Богу идет первой, но любовь к человеку (себе и другому) следует. Более того, в христианстве они не разделимы, в этом как раз и заключается сущность христианства. Иисус не раз повторяет: Бог является тебе в ближнем. Не в идоле, не в идее, не в ритуале… Бог также является человеку в нем самом (действие Святого Духа). То есть отношения человека и Бога, служение человека Богу неотъемлемо связаны с отношениями между людьми, можно сказать, христианский Бог является в этих отношениях. Да, Бог превыше всего. Да, Бог в центре всего. Но в миру на его место как бы заступает человек. Ибо что можешь ты сделать Богу хорошего, что можешь дать Ему, чем Он не обладает, и где будешь искать Его в этом мире, а человек – образ Божий, и вот он здесь, и про него Бог сказал «люби Меня в нем».

Не человек, а Бог посреди всего. Но Бог обращается к человеку в свободе, и человек в свободе способен отвечать Богу, и в этом достоинство человека. Бог посреди всего, к Нему устремлены сердца людей, но на земле человек, как единственный образ Божий, достоин любви и уважения. Христианство не вводит гуманизм как концепцию, но оно делает возможным гуманизм как отношение. Любовь к Богу и гуманное отношение к человеку, служение Богу и служение человеку неразрывны. Причем под человеком понимаются и Я, и Ты, и Он.

Без этой прививки христианского гуманизма монотеистическая религия способна стать чудовищным человеческим жертвоприношением. Без заповеди любви человек кладет на алтарь своей интерпретации Бога себя и волочет туда ближнего. Только если Бог есть Любовь, только если в центре Божественных заповедей – любовь человека к другому и к самому себе, монотеистический культ избегает худших эксцессов. Если Бог не Любовь, то рано или поздно ему понесут кровавые приношения. Чем же отличался бы Он тогда от идола? Как прекрасно, что христианский Бог поставил Любовь в центре Своего нового завета! Только так и может быть.

Однако, как часто в историческом христианстве почитание Бога затмевало, почти упраздняло заповедь любви к человеку. А ведь человек в качестве объекта, достойного любви, стоит сразу вслед за Богом. А в миру, в повседневной жизни, он вообще оказывается на первом месте. Христос сказал, если человек любит Бога, но не любит ближнего, то он не любит Бога, ибо в другом человеке приходит к нему Бог. Если человек соблюдает Закон, а ближнего не любит, то он не соблюдает Божественных заповедей. Если человек молится, но не находится в мире с ближним, то это не та молитва, которую ждет Бог. Отношение христианина с Богом невозможно отделить от его отношений с другими людьми. Отношение христианина к Богу в его отношениях к людям. Ибо не жертва нужна Богу от человека, но его любовь к Богу – Богу на Небе и Богу, являющемуся человеку в миру в Своих образах.

Когда во имя Бога причиняется зло человеку, это не христианство. Когда впереди культ, догматика, мораль, а любовь уходит на задний план, это не христианство. Когда суд вершится без любви, это не христианство. Когда что-то важнее живого человека, это не христианство.

Много ли в нашем христианстве христианства?

Явление Христа ознаменовало первое возвращение монотеизма к своей сути – к Любви. Любовь к Богу, к другому человеку и к самому себе стали «малой троицей» христианства – нераздельным единством трех единосущных ипостасей. Но насколько слабо было в историческом христианстве понимание этого единства. Как слабо оно сейчас. Поэтому новое движение христианства в сторону триединства воспринимается не как возвращение к себе, а как восприятие внешнего гуманизма.

Это не так, но у христианства и гуманизма есть точка сближения. Христианин должен вспомнить, что Бог является ему прежде всего не в иконе, не в храме, не в облаках, а в другом человеке. И потому, хотя в центре всего Бог, которому только и полагается поклоняться и служить, в повседневной жизни прежде всего стоит человек – после Бога, который на Небе, но прежде всего другого на земле.

Светский же гуманизм должен признать, что помещение на пьедестал человека каков он есть, вне его призвания и миссии, вне его устремленности к тому, чтобы реализовать Божественный Замысел, вне его реализации образа Божьего в себе, лишает мирское бытие человека достоинства и содержания. В конце концов самообожествление человека делает его неприкаянным и несчастным. Либеральный гуманизм носится с правом человека быть чем угодно. С достоинством какого угодно человека. Это не свобода выбора пути. Это свобода без пути. Это свобода несвершения. Жизнь человека делается пуста и неприкаянна. Множество развлечений призваны заполнить эту пустоту, но не способны ее заполнить. Человек пришел в этот мир со своими способностями и со своим призванием, чтобы служить в миру Богу, ближним и себе, чтобы через него реализовывался Божественный замысел. В этом его достоинство. В этом смысл его бытия.

Итак, гуманизм ставит человека в центре Бытия. Для христианства это недопустимая точка зрения. Но если в центре всего у христиан Бог, который говорит «Я являюсь вам в каждом человеке, которого вы встретите» и «что вы сделали ближнему своему, то вы сделали Мне», то практические следствия из двух позиций практически неотличимы. Очищенный от эксцессов гуманизм не противоречит практическим выводам христианства.

В отличие от информации, которую можно получить, знание можно только взрастить.

Получение знания неподготовленным человеком подобно строительству дома над пропастью — сколько песка туда не сыпь, сколько камней не кидай, все провалится и ничего не останется.

Новое знание должно опираться на старое знание, должно быть его развитием. Даже когда новое знание опровергает старое, все равно оно от него отталкивается, оно побег на стволе, а не что-то свалившееся ниоткуда.

Всю жизнь человек взращивает в себе дерево знания. Корни этого дерева в детстве. Многое зависит от их силы. Их соки будут питать все начинания человека. Одни побеги на этом дереве засыхают, другие цветут и плодоносят. К стволу этого дерева прививаются ветви, которым суждено прижиться и зеленеть. Все что не прижилось на этом дереве, все чему не хватило соков, мертво. Знание, не привитое к этому дереву — песок, брошенный в пропасть. Он засоряет ручьи, но не производит жизни.

Знание не накапливается, оно приживается и вырастает. Всю жизнь дерево знания набирает силу, либо хиреет.

*

Образование, не основанное на привитии человеку общей культуры, закладывании в него основ знаний, не взращивает ствола, к которому потом будет прививаться информация так, чтобы она становилась знанием. Умение «находить информацию» без привязки этой информации к дереву знания не ведет к приращению знания и обогащению человека. Человек XXI века — хиленькое деревцо посреди помойки непереработанной и неусвоенной информации.

Либерализм и демократия отнюдь не связаны единой сущностью, более того, они часто плохо уживаются. Либеральная демократия предполагает, что большинство граждан хотят свободы для себя более, чем несвободы для других. Но почему бы человеку, который ощущает себя слабым, не хотеть ограничить свободу сильных? В этом его прямой интерес: несвобода уравнивает сильных и слабых, свобода дает сильным преимущества. Именно поэтому, как только экономику либеральной демократии начинает лихорадить, и возрастает число людей, ощущающих себя слабыми (сильный/слабый на 90% субъективное ощущение), возникает угроза распада либеральной демократии.

Либеральная демократия возможна только в обществе, где существует значительное меньшинство граждан, считающих себя «сильными» (большинством «сильные» бывают крайне редко). Оставаясь меньшинством, «сильные» вынуждены прибегать к манипуляциям с тем, чтобы убедить «слабых»: их интересы совпадают с интересами «сильных». (На самом деле, возможно, это и соответствует действительности – долгосрочное благополучие «сильных» через механизмы перераспределения влечет за собой и благополучие «слабых». Однако в краткосрочное перспективе, которая в политике обычно заслоняет собой все остальное, отношение «сильных» и «слабых» выглядит как zero sum game.) Итак, для поддержания либеральной демократии «сильные» прибегают к манипуляциям. Но и народные трибуны, стремящиеся встать во главе «слабых», также владеют этим искусством. В поединке между ними судьба либеральной демократии постоянно висит на волоске. Массовая демократия – постоянная угроза свободе. «Слабым» свобода «сильных» если не опасна, то крайне неприятна, а «слабых» большинство. Найдя умелого лидера и организовавшись, «слабые» могут ограничить свободу. Затем их лидеры упразднят и саму демократию. Вот такой парадокс заложен в самой сущности массовой демократии.

В какой-то момент, при неблагоприятных условиях, перед либерально-демократической элитой встает выбор между ценностью свободы и последовательностью в реализации принципов демократии, ибо массовая демократия и свобода начинают друг друга исключать. Часто элита проявляет при этом свою слепоту, пытаясь до последнего держаться за оба конца и рискуя тем самым потерять и то, и другое.

Либерально-демократический догматизм не желает признать, что массовая демократия не вырастает органично и неизбежно из свободы. Человек рождается свободным, но это не значит, что он рождается с политическими правами – тут нет логической связи. Общество, а чаще всего его элита, решает, какой объем прав признается за человеком по праву его рождения. И если такие права, как право на жизнь, право на правосудие и т.п., несомненно полезны как для всех, так и для каждого в отдельности, то право управлять обществом, в котором живешь, надо еще заслужить. Вмешательство в управление, даже опосредованно, через участие в голосовании, граждан не образованных, не приученных к анализу и интеллектуальной дисциплине, не видящих долгосрочных последствий за сиюминутной выгодой, невыгодно ни обществу в целом, ни даже самим этим гражданам. Поэтому последние выводы из ценностей либеральной демократии отрицают как либерализм, так и саму демократию. Люди не так идеальны, как предполагается. Поэтому и не надо делать эти последние выводы.

Чтобы не было недопонимания, хочу пояснить, кого я называю «сильным». Это не могущественный, не богатый и даже не более способный. Это тот, кто верит в свои силы, готов брать на себя ответственность за свою жизнь, стремится реализовать себя, не боится честной конкуренции. Соответственно «слабый» это тот, кто не верит в себя, ищет поддержки из-вне, боится соперничества и т.п. Таким образом, «слабый», даже если он и не слаб на самом деле, всегда потенциальный клиент и сторонник патерналистской власти.

*

Как увязывается такое понимание «сильных» и «слабых» с моими христианскими взглядами? Плохо увязывается.

Во многих своих проявлениях, капитализм – экономическая система, предоставляющая «сильным» наибольшую свободу – отвратителен. Прежде всего, потому что делает человека инструментом для достижения посторонних целей. Но при этом, капитализм дьявольски эффективен. Он подчиняет эффективности все и вся, даже ценой дегуманизации человеческого бытия. Выйти из капитализма в какое-то иное состояние (например, социализм) в одиночку невозможно. Страна, отказываясь от беспощадной эффективности капитализма, тем самым обрекает себя на экономическое аутсайдерство, что неминуемо влечет за собой сползание в нищету. Причем, изоляция в качестве защиты от глобального марафона не спасает. Это хорошо видно на примере Кубы или Северной Кореи. Только весь мир может синхронно шагнуть за пределы капитализма. Маркс это хорошо понимал.

Может ли это произойти по взаимному согласию? Трудно себе такое представить. Легче представить, что капитализм будет насильно сметен чем-то более примитивным…

Я пытаюсь представить Иисуса говорящего о догматах христианской веры:

«Истинно говорю вам, непонимающий Моей природы не увидит Царствия Божия.»

Или:

«А еще говорю вам, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели неправильно мыслящему о Троице войти в Царствие Небесное.»

Или:

«Неправильно поклоняющийся Моему Отцу не обретает жизни вечной.»

Пытаюсь представить… и не могу.

Мне кажется, что Иисус приходил сказать нечто совсем иное. Даже когда Он говорит «знающий Меня знает и Отца», Он все равно говорит не о том знании. Не об умозрительном знании, не об интеллектуальных конструкциях, даже не о знании каких-то фактов. Видящий Иисуса действующим, слышащий Его говорящим получает какое-то понимание о Боге. Понимание о Боге, обращенном к человеку, а не знание о сущности, природе или логике Бога. Из Евангелий можно понять, что Бог любит человека как Свое дитя, и это важно. Из Евангелий можно понять, что Бог любящий и Бог объект любви является нам не в кумирах, не в храмах и даже не в Законе, но в другом человеке, в каждом из людей, и это тоже важно. Из Евангелий невозможно понять, каков Бог-как-Он-есть, и, по-моему, этого человеку и незачем знать.

Когда Павел говорит о спасении верой, по-моему, он говорит о вере в Бога, сошедшего на землю и вочеловечившегося в Иисусе Христе, Который открыл человеку благую весть о пути спасения. Тут тоже идет речь скорее о вере-понимании отношений между Богом и человеком, нежели о вере в какое-то позитивное знание о Боге. Евангелие указывает человеку путь к Богу, но не дает ключа к раскрытию тайны Бога.

Я не хочу сказать, что догматы христианской веры, которые проповедуются церквями неверны. Я слишком несведущ, чтобы утверждать такое. Во мне просто нарастает ощущение того, что эти догматы находятся где-то в стороне от основной цели обращения Бога к человеку, проявленного в миссии Иисуса Христа и проявляющемуся через Евангелия. Чем внимательнее я прислушиваюсь к словам Иисуса, тем далее на периферию моего внимания уходят вопросы, ответами на которые являются догматы.

Кстати, интересно отметить, что все конфликты между церквями касаются как раз того, что на периферии, если смотреть на веру в такой перспективе.

*

Ветхозаветные жертвоприношения (кроме несостоявшегося жертвоприношения Авраама) – это всегда приношение Богу какого-то имущества. Жертвоприношения христианской литургии – это приношение человеком Богу самого себя.

Трудно оторвать от себя часть имущества. Еще труднее отдавать Богу самого себя.

Отдавать себя Богу– это не единоразовый жест, это жизнь. Отдача себя Богу – это непрестанное усилие, и в тоже время это — усилие-без-усилия. Это и очень трудно, и в то же время в какие-то моменты нет ничего проще этого.

Образ Христа как непорочной жертвы. Каждый из нас приносит Богу то, что есть…

Когда детский садик едет на экскурсию, кого ведет за ручку воспитательница? Наверное, самого непослушного из детей. У безобразника с учителем особые отношения. Эти отношения он ничем не заслужил, разве что своими безобразиями, но в некотором смысле он избран, и ему уделяется особое внимание. Некоторым образом, он лучше всех знает и понимает своего учителя. И его безобразия, и его попытки вести себя хорошо являются частью непрерывного диалога с учителем.

В этом смысле, Израиль действительно избранный народ. Он не лучше других перед лицом Бога, но Бог за руку ведет его по Истории. Особенностью, даже сущностью, этого народа является то, что он привык – Бог ведет его за руку. Божьей руки он ищет каждое мгновение и в любой ситуации.

С точки зрения христианства, избранный народ отказался от взросления, когда отверг Христа. От исполнения предписаний потому что «так сказано», он мог перейти к попытке «вести себя хорошо» в свободе выбора, руководствуясь заветом постараться любить Бога, себя и человека. Принявшие Христа иудеи и язычники перешли в старшую группу детского садика, поняв, что мир сложнее любого закона, что они имеют право на ошибку, что Учитель их простит, ибо любит их. Он хочет их свободы, а нет свободы без ошибок. Это открыло повзрослевшим детям дорогу в мир. Евреи же так и остались в исполнении воли Учителя перед Его лицом. Видимо, они испугались, что, если они повзрослеют, Он отнимет у них Свою руку. В чем-то они проиграли, но что-то они и сохранили, и, по-видимому, то, что они сохранили, для них самое главное…

Любит ли Бог своего безобразника сильнее, чем другие народы? Надо спросить у Бога.

*

Главная заслуга евреев не в том, что они «придумали» монотеизм. К монотеизму шли и пришли бы сами и некоторые другие народы. Евреи создали Бога одновременно Благого и Всемогущего.

Если Бог всемогущ, то нет в этом мире ничего, что не по Его воле. Значит Он ответственен и за боль, и за смерть, и за все несправедливости и все зло этого мира. Невинный ребенок погибает под бомбами по Его вине. Значит, Он не благ. Значит, Он безразличен к людям, или, хотя бы, к некоторым из людей. Трудно с таким Богом…

Если Бог благ, то все зло этого мира не от Него. Значит, Он не всемогущ. Значит, есть другая, злая сила, с которой Он не может справиться. В зороастризме и манихействе так и есть. И с слабым Богом нам тоже как-то неспокойно.

Так благ Бог или всемогущ?

В политеизме этот вопрос не стоит. Там есть добрые и злые божества. В безличных религиях, вроде ведической, тоже. Там есть миропорядок, который стоит выше человеческого добра и зла. В позднем индуизме танцующий Шива разрушает мир, завершая очередную его стадию, и “it must be so”. Но когда Бог един и вступает в отношения с человеком…

Евреи сумели сохранить всемогущество Бога, не принеся в жертву Его благость. Они дали миру Бога Всемогущего и Благого. Правда, для этого им пришлось принять вину за все зло мира на себя. «Мы виноваты за все зло, которое приключается с нами. Наше непослушание навлекло на нас беды. Всемогущий Бог хотел для нас блага, но мы ослушались Его воли.»

Религиозный гений еврейского народа. Ибо ничто так не нужно человеку, ничто не удовлетворит его религиозной жажды, как Бог Благой и одновременно Всемогущий. Но это еще не все.

Иов – вот вершина религиозного гения. Позиция «я во всем виноват» чревата фальшью. Кто во всем виноват, тот по сути ни в чем не виноват. Автоматическое приятие вины поверхностно – другое дело когда вина осознана и возможно раскаяние. Но размышление над своей виной способно приводить к моральному конфликту с Богом. Нужно ли принимать на себя вину, даже когда ты ее не понимаешь? И может ли у человека быть равный суд с Богом? Решение гениально просто. Бог благ в своем Великом Промысле о мире, но этот Промысл может быть непостижим для умозрения человека, а доступная человеку картина может казаться ему злом. Доверие Промыслу Бога, гамлетово “Let be!”. Бог всемогущ, Бог благ, и человеку не обязательно для этого принимать на себя вину, которой он не видит. Человек может быть виноват, и, скорее всего, он в чем-то виноват. Но ему необязательно «измышлять» себе вину, чтобы «оправдать» Бога.

Ну и, конечно, «но не как я хочу, но как Ты» Иисуса в Гефсимановом Саду. Доверие Промыслу вплоть до принесения себя в жертву. Диалектика приносящего себя Агнца Божьего, Промысла и Искупления. Mysterivm fidei!

В христианстве и позднем иудаизме напряжение между благостью и всемогуществом Бога ослабляется в бессмертии и вечном воздаянии. Земные радости и боль, земная несправедливость теряют значимость в перспективе Царства Божьего и Ада. Не отвергая веры в вечную жизнь, следует отметить, что посмертное воздаяние совершенно излишне для утверждения всемогущества и благости Всевышнего. Бритва Оккама отсекла бы это доказательство. И без этого Бог всемогущ, но и благ. Это уже доказано. Доказано религиозным опытом еврейского народа.

В этом вопросе мы, христиане, пришли на готовое. Наверное, чтобы пойти дальше…

*

Всем, кто спорит с евреями, советую помнить одну важную вещь: без их упрямства не было бы Священной Истории…

Бог всегда давал все, о чем я просил, только ни путь к этому не был простым, ни обладание этим легким.

Америка – страна праведных людей. Праведные евангелисты и праведные феминистки. Праведные Pro-Life и праведные Pro-Choice. Праведные патриоты и праведные борцы за права человека. Праведные защитники права владеть оружием и праведные Black Life Matters. Праведные либералы, хотя многие усмотрят в этом словосочетании contradictio in adiectum. Все в Америке праведные – положительные, четко различающие добро и зло, уверенные в своих взглядах, устремленные к добру и нетерпимые ко злу, без ненужных рефлексий.

Такая праведность скорее ветхозаветна по духу, но не лишена достоинств для мирского обустройства общества. Почти всегда. За исключением тех редких случаев, когда праведников не объединяют общие базовые ценности. Тогда праведность начинает разрывать общество. На поверхность выходят нетерпимость и неспособность услышать другого, добро и зло персонифицируются в своих и чужих.

Проблема сегодняшней Америки в том, что трещина прошла по середине общества и достигла самых ценностных оснований. На протяжении длительного времени Америку характеризовало удивительное единство базовых идеалов. Политические разногласия не доходили до самых глубин. Эта целостность придавала Америки особенную энергию и устремленность. Необычно малое для западного мира количество энергии уходило на внутреннюю борьбу, трение и подавление. Много энергии оставалось для развития и внешней экспансии. Похоже, этот период ценностной идиллии подошел к концу.

Проблема не в том, что кто-то не хочет добра, кто-то против свободы, кто-то отступается от прав человека. Само содержание этих понятий стало существенно различным для двух лагерей. И сама праведность адептов не позволяет обсуждать эти содержания – о символах веры не спорят, в религии ты либо православный, либо еретик.

Что выше: право мальчика, который считает себя девочкой, ходить в женский туалет, или право родителей девочек быть уверенными, что в женский туалет не ходят мальчики? Это же важно, это о правах человека. На обеих чашах весов возможность морального страдания. Свобода женщины «распоряжаться своим телом» предполагает оплату абортов, в т.ч. за счет налогов верующих христиан, что противоречит их совести. Кто тут прав? Positive action по поддержке национальных меньшинств ущемляет права конкретных представителей большинства, например, когда они не попадают в университет, несмотря на более высокие показатели. Positive action по поддержке женщин лишает совершенно конкретных мужчин шанса реализовать себя в профессии. Легко заключить, что во всех этих сложных вопросах нет одной правды, и решать их следует именно в некоем недогматическом ключе. Возможно, придется признать несовершенство этого мира и нашу неспособность уважить права сразу всех сторон. Возможно, само отступление от догматизма в вопросах ценностей и морали снимет ряд абсурдных проблем. Но для праведников правда есть, и она одна. Ценности праведников представляют собой закрытую и жесткую систему, в которой каждая задача должна иметь единственное и рациональное решение. Здесь нет места для компромиссов…

Американское общество, американская политическая система более не функциональны. Америка находится в состоянии холодной гражданской войны. Лидеру, который возьмется за объединение нации, потребуется не просто перетянуть на свою сторону колеблющийся электорат. Ему придется залатать ту трещину, которая разрывает американское общество на уроне базовых ценностей. Для этого ему придется очистить эти ценностей от наросших интерпретаций, возведенных в статус догматов. Ему придется вычистить храмы и сокрушить кумиры. Позволят ли ему это праведные люди?

Как и везде, в Америке народ задает границы возможного для своих лидеров. Сможет ли народ, и прежде всего его элита, отказаться от догматизации ценностных вопросов? Смогут ли стороны, отринув догматы, завязать диалог о принципах? Для этого американцам придется перестать быть праведными людьми. Способны ли они на это?

Интересно, но именно у Иисуса более всего проявлена истина о несводимости морали к рациональным формулам. Моральный закон сродни квадратуре круга. В морали больше измерений, чем может описать наша математика. Любая моральная схема описывает на плоскости объемные фигуры. Иисус произнес истину о том, что закон необходим, но недостаточен. Это противоречило иудейской праведности, и праведные люди Его распяли.

Ценностный догматизм противен духу проповеди Христа, хотя и вошел в тело исторического христианства и был унаследован от него последующими секулярными идеологиями. Проповедь Христа дает человеку власть сокрушать идолы, в т.ч. и ценностные, и через это дает возможность для единения.

Сегодня Америка стоит у черты, где ей предстоит утерять праведность перед идолами, или же ей предстоит настоящая гражданская война.

Великая Иллюзия XXI века заключается в том, что люди, живущие сегодня в Европе и Америке, почему-то решили, что они живут плохо. «Люди стали жить хуже» твердят популисты слева и справа, а между ними тоненькая прослойка зашуганных центристов, боящихся произнести вслух, что люди-то живут в целом неплохо. Сказать европейскому или американскому избирателю, что он живет хорошо, – это политическое самоубийство. По причине этой иллюзии в развитых странах сформировалось «возмущенное большинство», которое начинает формировать политическую повестку дня.

В связи с этим, хотелось бы узнать у адептов Великой Иллюзии, а когда человеку было жить лучше. Может быть, лучше жили их деды, вкалывавшие в 50-е и 60-е по 8 часов в день и без соцобеспечения? Или лучше жилось в XIX веке, когда работали по 12 часов в день шесть дней в неделю и без отпуска? Спрашивать про участь средневекового крестьянина было бы вульгарно. Исходя из доступной мне информации, с момента изгнания Адама и Евы из Рая труд и забота стали верными спутниками человека. Если же Библия для вас не авторитет, то отмечу, что жизнь высших приматов также нельзя назвать беззаботной – там и голод, и хищники, и болезни, и внутривидовая конкуренция. Так когда же человеку было жить лучше? И где живут лучше сейчас? Избалованное «возмущенное большинство» живет в самых благополучных странах в самую беспроблемную эпоху истории Человечества.

То, что я написал выше, неверно лишь в одном отношении. Поколение нынешних пенсионеров, те, кто родился в 40-е и 50-е – Золотое Поколение Западной Цивилизации – действительно жило лучше, беспроблемнее. Эти люди поняли, что подлинная свобода – это свобода и от заботы тоже. Они сбросили все ограничения, дисциплинировавшие их предков, совершили сексуальную революцию, ограничили (на время) власть капиталистической элиты, повысили себе зарплату, понапридумывали социальных льгот, назначили себе высокие пенсии и не родили достаточного для обеспечения своей старости количества детей (ибо дети это тоже забота и несвобода). Золотое Поколение Западной Цивилизации растратило все ресурсы, накопленные поколениями предков, их доходы систематически росли быстрее производительности их труда, подрывая конкурентоспособность Западной экономики. Чтобы жить хорошо, они набрали долгов. Да, те, кому сейчас 20, 30 и 40, живут хуже этого Золотого Поколения. Более того, они всегда будут жить хуже Золотого Поколения. Все поколения в обозримом будущем будут жить труднее Золотого Поколения, ибо последнее истощило ресурсы капиталистической системы Запада, создало перекосы в экономике и несуразности в политической системе. В Европе и Америке человек уже рождается должником, и с этим долгом он никогда не расплатится.

Теперь представители этого Золотого Поколения – Сандерс, Меланшон, Корбин – активно формируют «возмущенное большинство», мобилизуют молодежь на «борьбу с капиталистической системой», виновной во всех бедах. Люди, расточившие и проевшие наследие предков, пропагандируют все ту же ложь о свободе как о свободе от заботы, о праве человека как о праве быть тепло одетым, вкусно накормленным и интересно развлекаемым просто по факту своего рождения. Их лозунг – по-детски настойчивое «всегда требуй больше». От кого? Где те взрослые, которые обогреют, накормят и песенку споют? Современный человек, по факту своей свободы, сам себе взрослый, но политики это от него тщательно скрывают.

Никогда в истории у человека не было таких возможностей. Никогда в истории у человека не было такой свободы выбора. Никогда в истории у человека не было столько досуга. Никогда в истории у человека не было столько ресурсов. Но от заботы и от ответственности за свою судьбу человека не сможет освободить никто и никогда. И совершенной справедливости в этом мире тоже никогда не будет. Вместо того, чтобы ориентировать человека на усилие, эти крысоловы укрепляют его в потребительском эгоизме, ибо современная левацкая идеология – триумф потребительского эгоизма шариковского толка. О том ли мечтал старик Маркс! Тот-то думал, что сознательный социалист свое обществу отдаст, а нынешние социалисты больше про отнять и поделить, про побольше нам денег, да чтоб поменьше за них работать.

Но и правый популизм также работает на формирование «возмущенного большинства». Он также лжет о том, что современному западному человеку живется плохо. Он также скрывает роль Золотого Поколения в истощении ресурсов и создании образа жизни, который невозможно поддерживать в долгосрочной перспективе. Сказать народу о том, что он сам виноват в своих неприятностях, на такое неспособна ни одна демократия. Демократия – это не только и не столько обеспечение эффективного управления через сменяемость правительств, это прежде всего перекладывание народом ответственности за ошибки с себя на своих лидеров (также реализуемое через смену правительств). В отличие от левого, правый популизм винит в невозможности вернуться к опыту Золотого Поколения не капитализм, а чужаков и глобализацию.

С чужаками все понятно. Иммиграция стала неизбежной, когда Золотое Поколение не захотело рожать детей. Единственная альтернативная модель – склеротичная Япония, которая через 20 лет превратится в общество дряхлых стариков и обслуживающих их роботов. То, что либеральная элита, ослепленная своими иллюзиями относительно рациональной природы человека, не удосужилась создать реалистичную и эффективную интеграционную политику, это другой вопрос. Тут критика справа вполне обоснована. Но у Европы и Америки нет выбора впускать или не впускать иммигрантов. Вернее, другой выход есть – рожать и воспитывать своих детей. Но это забота, а западный человек рожден свободным.

С глобализацией сложнее. Она действительно стала причиной структурной безработицы. Сперва малоквалифицированный труд, а затем и более квалифицированные виды ручной и интеллектуальной деятельности, стали перетекать в страны с более дешевой рабочей силой. Социальные завоевания Золотого Поколения сделали бегство производства из развитых стран практически неизбежным. Пострадали многие люди. Они не бедствуют, но их социальное положение ухудшилось, их уверенность в себе подорвано. Беда в том, что западные элиты не озаботились судьбой этих людей, пока те не сформировали довольно-таки значительную группу. Они меньшинство, но меньшинство обиженное, шумное, и, главное, многие окружающие опасаются последовать их судьбе.

Признав эту негативную сторону глобализации, давайте посмотрим, каково ее воздействие на благосостояние людей в целом. Мог бы молодой человек, идущий на демонстрацию антиглобалистов, позволить себе покупать новую одежду каждый сезон, если бы та производилась в Европе? Нет, он носил бы одну куртку три-четыре года, как делали его дед и бабка. Не было бы футболок за 10 евро, телефона за 100 евро, холодильника за 200 евро. Раньше на такие вещи копили. Какой процент в бюджете современной семьи составляют продукты питания? Сколько бы вы тратили, будь эти продукты произведены в вашей стране? Чтобы наглядно разбить аргументы антиглобалистов, достаточно посчитать, сколько бы тратила семья, покупая тот же набор товаров, если бы не было экспорта производства в бедные страны и импорта продуктов. Очевидно, что падение благосостояния ВСЕХ слоев населения было бы разительным. Причем бедные пострадали бы сильнее, богатые и сейчас покупают итальянские костюмы и европейские эко-продукты. Почему никто это не посчитал и не продемонстрировал? Политики ленивые? Или избиратель не хочет вникать? Так или иначе, хотя есть значительные группы, которые пострадали от глобализации морально, материально от глобализации лучше стало практически всем. Даже тем, кто на пособии.

Только почему-то многие считают, что им стало жить хуже…

Наверное, у этой проблемы имеется достаточно значимый психологический компонент. Не всегда легкая жизнь делает человека счастливым. Несчастный человек ищет причины своего несчастья в объективных причинах, а причины-то в нем самом. Стал ли человек счастливей в своем бегстве от заботы? Сделала ли его счастливей свобода жениться и разводиться или не жениться вовсе? Не иметь детей? Способен ли человек заполнить свой непомерный по историческим меркам досуг? Насколько травматично для человека выпадение из традиционного общества, где понятно, кто что обязан делать, у кого какой путь, выпадение в свободу, где каждый выбирает свой путь, но и несет за этот выбор личную ответственность? Свобода раскрепостила человека, но тем самым выросла возможность неравенства… Возможно, современный западный человек несчастен, просто потому что у него больше на это времени. Почувствовать себя несчастным, подумать об этом, поделиться с другими, повозмущаться, пойти на демонстрацию… 95% населения Земного шара просто не имеют такой роскоши. 99,9% истории Человечества предки западного человека не имели такой роскоши…

Бедный, бедный европеец!

Рост количества неудовлетворенных людей рождает спрос на психотерапию. Психотерапевтами в современном обществе выступают популисты. Главное, что сам человек ни в чем не виноват. Потому что от него ничего не зависит (иначе был бы виноват). Виноваты другие: капиталисты, банкиры, иммигранты, китайцы-мексиканцы, брюссельская бюрократия, американский империализм, русская угроза, фашисты и либералы (ненужное вычеркнуть). Непременно виноват политический истеблишмент – их все выбирают и выбирают, а счастья все нет. Истеблишмент действительно виноват – виноват в том, что не решается сказать людям правду: вы живете хорошо; как Золотое Поколение вы не будете жить никогда; прилагайте усилия и будете жить лучше; а если будете пытаться имитировать жизнь ваших отцов (из Золотого Поколения), ваши дети вырастут в нищете; жизнь человека – это забота. Чтобы пресечь свободной падение Западного мира в хаос, нужны честные лидеры, которые решатся сказать своим народам эту правду.

Что происходит сейчас? Расширительное толкование свободы, включающее в себя свободу от заботы, побуждает значительную часть западного электората отдавать свои голоса авторитарным политикам. За свободу от заботы уже готовы платить свободой политической. Не на этом строилась Западная Цивилизация…

Совершим последний экскурс в историю. Великая Французская Революция и душевный надрыв, с которым жили образованные европейцы XIX века, родились во многом из наблюдения за красивой, утонченной, беззаботной и паразитической жизнью малочисленной аристократической элиты века XVIII. Все «Утраченные иллюзии» и расколбас Раскольникова оттуда: почему мне, образованному человеку, и вдруг трудиться! Почему мне, человеку с возвышенными чувствами, и вдруг земные заботы! Сто лет европейцы боролись с искусами «галантного века». Нас ими как сильно траванули… Опыт Золотого Поколения Западной Цивилизации, который, вероятно, уже никогда не повторить, тоже может довести до разброда в умах и революционных потрясений. Только в XIX в. легкости бытия хотел образованный средний класс, а сегодня – все слои общества. Поэтому, думаю, если рванет, то рванет сильнее.

Лев Шестов понял в Чехове все, кроме маленькой детальки, а деталька эта у Чехова самая главная.

Чехов отвергает «идеи», «мировоззрения», «направления» не из чистого нигилизма. Вместо всего этого у Чехова — непосредственное чувство, направленное на конкретного человека. Это чувство не рождается ни из какой «идеи», оно несводимо ни к какой абстракции, оно вообще необъяснимо — оно чудо. А все «идеи», «мировоззрения», представления о том «как должно быть» пошлы, бесплодны и только мешают подлинному в человеке проявиться. Тихий, деликатный пафос Чехова в том, что подлинное, если и рождается, то только в отношениях одного живого человека с другим живым человеком, и уж точно не в сфере возвышенных мыслей. Чехов борется с идолами, и в этом трудно представить себе более христианского писателя, независимо от того, верил ли Чехов, во что и как.

Иисус тоже не проповедовал идеи. Иисус проповедовал отношение к другому человеку, в котором и присутствует Бог.