8 февраля 2021
Расширение римского государства в 3-1 вв до н.э. создало парадоксальную констелляцию республиканской формы управления в самом полисе и управления внешними провинциями, по сути организованного как частное предприятие назначаемых республикой лиц. Это привело к дивергенции интересов элит, назначающих проконсулов и пропреторов, и интересов большей части граждан полиса. Также, внутри элиты возник конфликт между традиционалистами и теми, кто ориентировался на эксплуатацию новых возможностей. Беднейшая часть плебса была интегрирована в интересы новой элиты через раздачи (перераспределение добычи), дешевый хлеб (использование геополитического доминирования) и службу в профессиональной армии (социальная мобильность). Эта часть люмпенизированного плебса и стала социальной базой трансформации республики в принципат.
Еще лет 15 назад я написал про то, что США, став империей в геополитическом измерении, вряд ли смогут долго оставаться республикой по внутренней организации. Это была скорее интуиция. Мне не был понятен возможный социально-политический механизм такого перехода. Сейчас, перечитывая монографию «Римская диктатура последнего века республики» Н.В.Чекановой, я вдруг подумал, что американские ТНК, проекция американского геополитического могущества и главные бенефициары экономической глобализации, являются источниками долгосрочного разложения устоев американского общества. Они являются частными предприятиями, действующими далеко за пределами общественных интересов. Они конкурируют с интересами граждан за формирование политики, прежде всего внешней. И эта политика, следующая за частными интересами ТНК, разделяет общество на тех, кого она делает богаче, и на тех, кого она делает лузерами. Глобализации, о которой сейчас много говорится, — лишь одно из проявлений этой тенденции.
Как следствие, в свою очередь подпитывающие эту тенденцию, происходит слом традиционного американского общества, кардинальным образом меняются ценности, изменяется само смысловое наполнение республиканского строя. Возможно, в какой-то момент произойдет окончательная диссоциация демократических и республиканских ценностей, что создаст возможность возникновения авторитарной власти, гарантирующей реализацию частных интересов ТНК с одной стороны и пестрого букета свобод плебса с другой.
Но это только гипотеза.
Вообще, демократия – это форма и инструмент. Одни цели достигаются этим инструментом лучше, чем другие. И не всякое наполнение этой формы ведет к общественному благу. Народ, обладающий определёнными ценностями, способен извлечь из демократической формы благо. Народ, обладающий другим набором ценностей – нет. Ценности – вот где складывает потенциал демократии. Политика всего лишь реализует этот потенциал. Или препятствует его реализации. А если потенциала нет? Тогда не будет и демократии, сколько не устанавливай ее политически.
Меняются ценности – меняется наполнение – меняется способность демократии решать проблемы общества к его благу. И тогда становится вопрос о том, что дальше.
Причем, наполнение может меняться не только как результат эволюции ценностей, но и как результат расширения социальной базы демократии, ибо ценности различных социальных слоев одного и того же общества не совпадают полностью.
13 февраля 2021
Российская власть всегда, по крайней мере, со времен татарских, была организмом анаэробным, т.е. неспособным жить в присутствии кислорода. Этот кислород – солидарность между людьми. В отсутствии такой солидарности эта власть процветает. Когда и если солидарность возникнет в российском обществе и достигнет какой-то критической массы, эта власть мгновенно рухнет и возникнет какая-то другая, способная существовать в обществе, насыщенном кислородом. Но пока кислорода нет, эта традиционная русская власть лучше всего приспособлена к подобной среде. Так что, в основе всего не природа власти, а природа среды. Хотя и власть, не сознательно, но путем эволюционного отбора, совсем как вирус или бактерия, научилась обеднять свою среду обитания.
Феномен русской интеллигенции заключался в том, что это был как бы пузырь, в котором вырабатывался кислород. В нем обитали существа, способные жить среди кислорода. Этого кислорода никогда не хватало, чтобы обогатить всю среду, но и удушить этот пузырь не удавалось даже самым репрессивным из правителей. К сожалению, пузырь этот не выдержал столкновения с кислотной средой капитализма и растворился в товарно-денежных отношениях. Кто-то преуспел ценой растления своей интеллигентской души, кто-то стал лузером и перестал являть собой образец для подражания, потерял народное уважение. Так или иначе, пузырь лопнул. Кислорода нет. Этим сегодняшний день отличается от «накануне» революции 1917 года и падения советского режима.
Из анаэробной биомассы мало что можно создать. Это ограничение, с которым столкнётся любой реформатор или революционер. Без кислорода невозможно формирование национальной элиты, потому что элита – это то, что формирует власть и ее ограничивает и направляет, а не то, что власти служит.
Насытить общество кислородом – вот основа, sine qva non, всех реформ, без которой последние обречены на недолговечность. Но как может возникнуть кислород в анаэробной среде? Когда-то на это ушел миллиард лет. Возможно ли превратить анаэробную среду в аэробную в пределах одного поколения? Может ли сформироваться новое поколение аэробных организмов в условиях анаэробной среды? Ведь речь идет не о накачивании общества кислородом, а о способности каждого индивидуального организма жить в условии аэробности и своей жизнедеятельностью поддерживать аэробную среду. Изменения должны произойти прежде всего внутри самих индивидуальных организмов. Как это может произойти?
Последние 50 лет дают нам примеры деградации национальных характеров. Оказывается, всего за два-три поколения можно растерять ценности, сделавшие данную цивилизацию великой. Может ли также, за два-три поколения, произойти upgrade системы ценностей, возникнуть новый тип человека, которому не просто нужен кислород, но который способен жить в среде, насыщенной кислородом, и поддерживать ее?
Ничто не дает мне надежды, остается верить в чудо, превосходящее мое понимание.
***
Сегодняшний протест в России лишен философского осмысления проблем, лежащих в основе нашей действительности. А значит, он висит над пропастью. Революцию не спасли благомысленные фикции созданные XIX веком, реформы 90-х провалились из-за нереальности ожиданий, которые двигали Перестройкой. Это, увы, никого ничему не научило. Реформаторы продолжают верить в чужие идеи и игнорировать свою действительность. А нужно искать идеи, способные эту действительность преобразить. Пока этого поиска нет, все остальное бесполезно…
В России выход на улицу тысячи хипстеров – это ничто. Выход на улицу плебса – это бунт по Пушкину. Появление новых здравых и жизнеспособных идей – вот что будет революцией.
Не натягивание чужих идей на несоответствующую им действительность, а рождение своих идей из осмысления действительности.
14.02.2021
В политическом устройстве форма радикально меняет свое значение в зависимости от содержания. Римская республика 1 в до н.э. была институционально та же, что и сто, и двести лет назад. Изменились римляне. И старые формы перестали работать и даже встали на службу авторитарной власти.
Новый тип человека найдет себе новую форму – яркий пример тому Американская Конституция – или подчинит старую – как в рамках британской конституционной монархии в 17-19 вв. А вот новая форма не налезет на старого человека и не сформирует его под себя. Свидетельство тому – новая история России.
Прав Гудков в своей недавней статье. Русские «либералы» мечтают о том, чего не было и быть в России не может, вместо того чтобы попытаться понять, а что все-таки в России возможно. На вопрос «Куда дальше идти?» невозможно бесконечно указывать на один и тот же мираж. Но этот вопрос стоит, и он по-прежнему не отвечен. У России может быть свой либеральный путь, но этот путь не ведет в Европу 21 века. Скорее, он ведет к Magna Carta и Новгородской Республике. И это даже очень хорошо, что у нас такой длинный путь…
Поэтический вымысел – удел национал-патриотов. Они вечно грезят (и не только в России) о прошлом, которого не было, но к которому хотелось бы вернуться. Либерализм же всегда был достаточно рационалистичен и даже иногда прагматичен, пока не стал новой массовой религией Запада.
Большой бедой будет для российских либералов, если они примут либерализм в этой обызвествленной форме религиозной догмы, а не в виде устремленности к созданию условий наибольшей реализации потенциала активного человека.
19 февраля 2021
Возможно, наиболее гармоничным сочетанием демократического и меритократического элементов в современной республике могло бы стать избрание депутатов в одну палату только теми, кто платит налоги, а в другую – всеми гражданами. При этом вторая палата имела бы право вето по вопросам, действительно касающимся всех граждан – например, по вопросам войны и мира. Распределение же бюджетных средств, сформированных из налогов, относилось бы строго к компетенции представителей налогоплательщиков.
В этом подходе много проблемных нюансов. Например, как относиться к пенсионерам или к работникам бюджетной сферы. К тому же, сам факт уплаты налогов не гарантирует компетентность гражданина в политических и экономических вопросах (хотя и повышает вероятность этого).
Сложно, криво, но все лучше, чем сейчас…
***
Читаю «Историю Спарты» Печатновой. Ценностная дихотомия «демократический – недемократический» затеняет реальные исторические дихотомии «республика – монархия» и «устойчива республика – неустойчивая республика». А также, «среда, допускающая развития личности» и «среда, не допускающая развития личности».
Что с того, что Афины весь 5 в. до н.э. шли по пути усиления демократии, если это делало республику неустойчивой. С другой стороны, устойчивость спартанской республики достигалась ценой сдерживания развития личности.
Республика – демократия – личность. Вот треугольник, создающий динамическое напряжение в обществе. Развитие личности ведет к эмансипации личности от общества, к самодовлеющей ценности личности. Самодовлеющая личность желает свободы от общества, что выливается в движение за демократию. Демократическое движение, пройдя определенную точку развития, начинает дестабилизировать республику. В конце концов, республика гибнет, либо приведенная, как в Афинах, к внешнеполитическому краху, либо, как в Риме, к установлению тирании. Но и с внешнеполитическим крахом, и с установлением тирании приходит новая несвобода и вырождение личности. Круг замыкается…
Так что же из этих трех вершин треугольника наивысшая ценность, ради которой стоит пожертвовать остальными двумя? Для меня высшая ценность – динамическое равновесие между тремя. У этого равновесия нет определенной формы, оно всегда ситуативно. Его невозможно зафиксировать в конституции или определенной системе институтов. Для этого к законам и институтам нужна еще мудрая и ответственная элита…
Личность – дестабилизирующий общество фактор. Стабильность спартанского и раннего ранне-римского обществ зиждилась на подавлении личности. Фашистский проект (осознанно) и коммунистический проект (неосознанно) пытались стабилизировать общество тем же способом. От внимания многих историков ускользает тот факт, что стерилизованное, обезличенное общество требует меньших репрессивных институтов и допускает большую внешнюю свободу без угрозы для стабильности республики. Пробуждение личности и индивидуализм (на мой взгляд, он – инфантильная стадия развития личности) взрывают ситуацию. Институты либо приобретают большую репрессивность, либо подчиняются интересам личностей. Либо и то, и другое сразу.
Даже Америка времен отцов-основателей, будучи страной индивидуалистов, не была страной полной свободы личности – именно из-за внутренних, а не внешних ограничений развития последней. Непререкаемые общие ценности первых американцев позволили сочетать высокий уровень свободы со стабильностью республики. Но эта «непререкаемость» — тоже своего рода несвобода.
Возможно, быстро формирующийся сегодня на Западе тоталитаризм псевдо-либерализма и “cancel culture” является попыткой под знаменем свободы личности подавить ее и тем самым сплотить общество, снизив зашкаливающую нестабильность их республик. Это придало бы какой-то смысл иначе непостижимому для моего ума процессу…
Наверное, краеугольным вопросом для осмысления современных политических вопросов является вопрос о ценности личности и ее свободы. Я воспитан в культуре, где личность – высшая ценность, и мне от этого невозможно отказаться. Вместе с тем, я не могу не видеть, какое дестабилизирующее, даже разрушительное, воздействие способна оказывать личность на общество, подрывая стабильность республики, которая для меня тоже высшее благо. Потому что стабильная республика – лучшая защита от тирании, в условиях которой личность быстро деградирует. И тут я вынужден вернуться к уже изложенному выше тезису. Ценен такой политический порядок, такое устройство общества, такое формирование личности, когда личность и республика находятся в уравновешенном состоянии. Это равновесие динамично, конфликтно и всегда не до конца удовлетворительно. Но политическое совершенство и заключается в вечной незавершенности гармонизирующего процесса, в то время как любая завершенность – это всегда поражение одного из начал, влекущее за собой и деградацию целого.
***
Даже когда республиканские институты Древнего Рима перестали быть функциональными, потребовалось два поколения римлян и 50 лет кровавой смуты, прежде чем сформировался гражданин, готовый поступиться своей свободой.
В чем функция нового тоталитаризма и cancel culture? Человеческий мозг формировался на протяжении миллионов лет, и сегодня он таков, какой есть. Мы любим ближних и недоверчивы по отношению к чужакам; нам комфортно с такими же как мы, и нас настораживает то, что сильно от нас отличается. Это не плохо и не хорошо. Просто мы так устроены. Таков наш hardware.
На уровне софта – культуры – мы можем понимать, что чужак может быть как человек лучше твоего брата (притча о самаритянине), а человек, отличный от тебя, может быть вполне достоин твоего уважения. Мы ловим себя на первой (вполне естественной) реакции отторжения чужого и непонятного нам и корректируем свое отношение. Это толерантность. Это хорошо.
Но можно винить себя (свой мозг) и других (их мозги) за эту «неправильную реакцию». Тогда жизнь превращается в бесконечное покаяние вовне и постоянную репрессию внутри. Мозг начинает бороться с самим собой, гормоны мечутся, аксоны перепутываются, участки мозга перестают исполнять свои функции…
Мозг человека, который привык постоянно себя сдерживать и подавлять. Мозг, который сам себе не доверяет и постоянно сверяет себя со внешним авторитетом. Что это за мозг такой? Да, это мозг раба…
Европейская массовая демократия нефункциональна. Получатели соцпомощи выбирают представителей, одобряющих бюджеты. Люди голосуют за то, чего не понимают. Университетское образование деградировало, и люди с высшим образованием могут быть хорошими узкими специалистами, но не имеют достаточно широкого гуманитарного кругозора, чтобы судить о месте современного человека в мире и истории. Элита выродилась – ее интересы окончательно разошлись с интересами соотечественников. Радикальная демократия никогда не была устойчивой формой, не стала и в этот раз…
Но прежде, чем европеец согласится отказаться от своего суверенитета в республике, с его мозгом надо хорошенько поработать. Во-первых, постоянная тревога. Не периоды страха, как во времена войн, а тревога как постоянный фон существования. Терроризм, чужаки, мир гибнет в экологической катастрофе, теперь еще пандемии. Во-вторых, это недоверие к своему мозгу и постоянное чувство вины перед внешним авторитетом – т.е. рабское сознание.
Современный псевдо-либерализм – это порабощение мышления с целью создать условия для перехода от массовой демократии к более устойчивому политическому устройству. Не думаю, что это делается по какому-то осознанному плану. Просто в условиях массовой демократии элита может хоть как-то управлять государствами только за счет постоянного манипулирования. И это запугивание и формирование виноватого сознания для них – одна из эффективных форм манипулирования. На самом деле, эта элита будет в первую очередь снесена падением либерально-демократических республик.
21 февраля 2021
Кому-то может эстетически нравиться афинская демократия, но даже в этом случае, невозможно отрицать, что она оказалась в высшей степени нежизнеспособной. Точно так же, может эстетически не нравиться спартанский уклад (мне он и не нравится), но он просуществовал на протяжении нескольких веков, пока не разложился, когда уже было невозможно сдержать эмансипацию таких личностей, как Лисандр…
***
Мне вдруг пришло в голову поразмышлять о том, как соотносятся политические направления с биологией человеческого мозга. (Мое понимание нейробиологии основывается на книге С. Сапольски «Биология добра и зла»).
Популизм стремится потакать реакциям, глубоко укорененным в мозгу человека, – жадности, зависти, недоверчивости к чужим, предпочтению своих, но прежде всего, страху. Причем, левый и правый популизм могут сильно отличаться содержательно, но по механизму воздействия они неотличимы – оба стараются еще сильнее возбудить соответствующие процессы, протекающие в нашем мозгу, и ехать на их волне. В плане движущих сил стремления к «социальной справедливости» социалистического толка и к «безопасности» от чужаков у националистов суть одно и то же.
Прогрессизм, напротив, пытается «создать нового человека», иначе говоря, переправить человеку мозг. Прогресситам кажется, что возможно заставить человека подчиняться этическим предписаниям, которые на самом деле противны его человеческой природе. Человек, по их мнению, пластичен. Измени человека к лучшему, и изменится к лучшему мир людей.
В этой перспективе немецкий фашизм был чистой воды популизмом. Он манипулировал слабостями немецкого народа, многие из которых были оборотной стороной его достоинств, но будучи доведенными до предела, затмили эти достоинства.
С большевизмом сложнее. Ленин радикализовал учение Маркса о способности человека меняться и развил его до веры в возможность для человека измениться быстро. По своим воззрениям и инстинктам Ленин безусловно был ярким примером прогрессиста. Но сами движущие силы революции 1917 года были совершенно популистскими. Восставшие не имели ни малейшего намерения меняться – ими двигали голод, страх, зависть, ненависть к тем, кто отличается от них. И Ленин показал себя величайшим революционным тактиком, подчиним свой прогрессизм популизму народного импульса. Вся последующая история Русской Революции, да и СССР в целом, была конкуренцией этих двух внутренних тенденций. «Бей буржуев» и «грабь награбленное» — это популизм. Вера в способность рабочих управлять производством и вера в «коммунистическую сознательность» — это прогрессизм. Череда кризисов и откатов в политике большевиков, а также их склонность к террору, – следствие противоречия между прогрессизмом большевистского проекта и популизмом сил революции, питавших реализацию этого проекта своей энергией. Удивительно, насколько неотрефлексирована была в СССР эта дуальность, сохранившаяся до самых последних дней этого государства. И одной из движущих сил Перестройки, стало, на мой взгляд, стремление освободить человека от большевистских требований перестать быть собой и стать другим, в возможность чего к 1980-м уже мало кто верил. Большевизм не смог скроить человека по своим лекалам – это его провал, но он сумел сильно изуродовать советского человека. Вернее, не изуродовать, а сделать его очень необычным и весьма неестественным – в чем-то к худшему, а в чем-то к лучшему. И вот этого «необычного» человека волна освобожденного от прогрессистских оков популизма («давайте жить лучше», «давайте покончим с привилегиями» и пр.) внесла в Новую Россию 1990-х. Опять, как и в 1917, эмоции, берущие начало из самых базовых ментальных процессов, стали двигателем изменений. Стремление освободиться от изнасилования естества человека большевистским прогрессизмом объединило совершенно различных по своим жизненным воззрениям людей в про-перестрочное большинство. Ну и, конечно же, эта популистская по своей глубинной природе волна тут же превратилась в пену, столкнувшись с прогрессистской политикой российских реформаторов 90-х. Меняться «необычный» советский человек не захотел – да ему и не объяснили зачем…
Сегодня российская политика – это чистый беспримесный популизм. Поэтому глупо от нее ожидать преобразующих проектов. Слабостям травматизированного «необычного» человека потакают. Любые попытки дестабилизировать его летаргический покой побуждениями к рефлексии пресекаются.
А тем временем на Западе набирает силу прогрессистское движение, по своей мощи превосходящее даже наш русский большевизм. Человеческий мозг недостаточно правилен, человеческие непосредственные реакции недостаточно добры, человеку следует сильно измениться, причем прямо сейчас. В области культурного и этического софта идет тотальная и бескомпромиссная война против человеческого харда (мозга). Причем отрицаются не просто этические установки прошлого, но и вся созданная «старым мозгом» культура (прямо как у нас в 1920-е или у китайцев в 1960-е). Переписывается история, прожитая «старым человеком». И, как и в нашем случае, насилие над человеческим естеством возможно только в условиях террора – в этот раз террора морального.
Постоянное чувство вины за непосредственные реакции своего мозга ведут к репрессии непосредственных реакций и подавляют личность. Это эффективней, чем пытки и расстрелы, практиковавшиеся большевиками. Из этого действительно может получиться новый человек, только будет ли этот человек жизнеспособен…
Иначе говоря, сегодня в идеологическое противостояние России и либерального (скорее «псевдо-либерального») Запада – это противостояние путинского популизма и псевдо-либерального прогрессизма. Роли России и Запада причудливо поменялись. Одни устали от пертурбаций, другие – от покоя.
Похоже, в русском человеке атрофировалась та часть мозга, что отвечает за надежду. Поэтому работают с его потребностью гордиться собой или хоть чем-то.
Европа устала от левацкого популизма, ставшего политическим мейнстримом с начала 1970-х, социализм исчерпал себя и больше не возбуждает. Все, что социализм мог дать европейцу, он уже дал, остались морально растленные им поколения и огромные долги, с которыми никогда не рассчитаться. Правый популизм, скорее всего, так и останется маргинальным – для того, чтобы страх стал в Европе основным политическим мотивом, Европа все еще слишком хорошо и безопасно живет. Кровавые ужасы российской истории ХХ века долгое время защищали Запад от соблазнов прогрессизма, но они забылись. Настало время ревакцинации…
Но существует ли вообще в политике что-то здоровое – не популизм и не прогрессизм? Думаю, мозг человека ограниченно пластичен, т.е. человек может меняться – медленно, мучительно, маленькими шажками – и все же меняться. И в чем-то он меняется. А в чем-то – нет.
Этика тащит человека вперед (хотя иногда может и висеть жерновом на его шее). Но чтобы вести человека вперед, этика должна обращаться к человеку – такому, какой он есть. Отчего христианство было исторически успешно? Оттого, что слова Иисуса, хотя не потакают человеку, все же находят отклик в его сердце. Правда, потом его слова много чем дополнили. И все же, я считаю, христианство изменило человека. Европеец оформлен им.
Экономика, структура социальных отношений, политическая организация – все это та ближняя среда, которую формирует вокруг себя (сознательно или нет) человек. И эта сфера оказывает на человека обратное влияние.
Культура. Культура – великий адаптор между мыслящим существом и независимым от него внешним миром. Культура делает мир более приемлемым, когда объективно невозможно изменить этот мир. Культура также фиксирует систему ценностей человека, его отношение к миру. Человек творит культуру, и культура творит человека…
Все это очень сложный организм со множеством внутренних взаимосвязей. Среда человека не менее сложна чем его мозг – ибо они, среда и мозг, отражаются друг в друге.
Я очень ясно ощущаю свое бессилие перед этой сложностью. Что могу я предложить в качестве практического руководства?
Точно не целостную систему. Ее у меня нет.
Какие-то принципиальные подходы. Наверное, да.
- Политика должна быть реалистичной. Каждый этический выбор имеет не только этические, но и совершенно практические последствия. Может ли быть правильным хороший этический выбор с дурными последствиями? По-моему, нет. Но тут во мне прагматик побеждает христианина. Mea culpa! Хороший пример – европейская политика в отношении беженцев. Абсолютно понятный моральный выбор, который на практике осуществить совершенно невозможно. Ибо за первым миллионом последует второй, за ним – третий, потом десятый и сотый. В мире много зла, много боли. Мир несправедлив. Все попытки радикально искоренить несправедливость этого мира заканчивались катастрофами. «Не пытайся выпрямить того, что Господь создал кривым,» — говорит Библия. Мир бесконечно сложен. Мораль иррациональна. Большинство моральных уравнений не имеют рационального решения. Что-то не сойдется. Что-то будет противоречить. Кто-то заплатит по счетам. Начни править мир в одном месте, и совершенно противоположные твоим намерениям следствия вылезут во многих других местах. И не факт, что привнесённое тобою в мир добро будет больше произошедшего от этого зла…
- Выходит, не надо ничего делать? И это не так. Делать надо. Но делать осторожно. Делать со смирением. Понимая, как мы малы, и как велик мир. Как несовершенна наша способность понимать. Понимать логику мира. Понимать другого человека. Понимать о благе. Осознавать, что ты можешь и ошибаться. Даже так – что ты не можешь не ошибаться. Это смирение очень связано для меня с верой в Бога. Бог соразмерен бесконечной сложности мира. Мы – нет.
- Идеализм в рамках человеческого сознания – несовершенного, ограниченного, упрощающего – опаснее, чем прагматизм. Только прагматизм должен быть не утилитарным, а гуманитарным.
- Обращаться к тотальной природе человека со всеми ее достоинствами и недостатками, всегда помня при этом, что достоинства и недостатки – наше ценностное суждение, и завтра оно, возможно, будет другим, как было другим вчера. И все же, смиренно помня о субъективности нашего ценностного суждения, не стоит совсем пренебрегать им, ибо, несмотря на всю свою субъективность, оно все же коррелирует с чем-то очень важным – то ли внутри нас, то ли в непостижимой логике Бытия, то ли в Божественном Провидении… Итак, обращаться к природе человека – к природе человека во всей ее тотальности, не отвергая ничего, но что-то поощряя, а что-то сдерживая. Хочу сделать одно важное отступление. Великое достоинство капитализма – это то, что он обращен ко всей тотальности человеческой природы и ставит и светлую, и темную ее стороны на службу развитию материальной стороны бытия человека. Именно, не борется с темными силами в человеке, а эксплуатирует их, как это описано в финале второй части «Фауста». Именно потому капитализм пока непобедим. Все альтернативы ему умозрительны. Они не используют энергию темной стороны человеческой природы, напротив, они тратят энергию на ее сдерживание. Именно поэтому капитализм так силен. Он беспощадно эффективен. Ничто не выдерживает конкуренции с ним. Но у него есть недостаток. Один, но очень существенный. Капитализм нарушает императив Канта, делая человека средством для развития материальной сферы бытия. Капитализм не интересуется ничем иным в человеке, тем самым обедняя его. По моему мнению, бороться с капитализмом в сфере экономики значит заведомо обрекать себя на поражение, но сдерживать его пагубное влияние на другие сферы бытия человека можно и нужно. Европа и здесь ухитрилась все сделать шиворот-навыворот. Социализм изуродовал экономические отношения и при этом произошла омерзительная коммерциализация сферы культуры. А ведь именно в культуре заключен главные антидот к болезням капитализма. Конец отступления. Воспринимать природу человека в ее тотальности, значит понимать, что в мозгу человека все взаимосвязано, темное является обратной стороной светлого. В политике следует всегда иметь в виду природу человека. Где это возможно, не следует идти против нее. Но иногда можно попробовать сделать человека лучше. Только средства должны быть весьма деликатные, и не следует ждать быстрых результатов.
- Ни одно политическое решение не может быть идеальным. Это всегда компромисс между желаемым и реальностью, между бесконечным числом взаимопротиворечащих благ и интересов, между различными желаниями и потребностями внутри человека. Идеологии умозрительны, и в этом их беда. Они фиксируют внимание на цели, часто химерической, отвлекая его от практических вопросов – как, за счет чего, какую цену придется заплатить, каковы будут последствия. Идеологии делают человека безответственным. Пытаться понять человека. Пытаться понять мир. Пытаться создать условия для наивысшей реализации этого человека в этом мире. И по пути попытаться сделать человека чуть-чуть лучше. Не надо все время смотреть вдаль. Надо чаще смотреть себе под ноги и иногда поднимать взгляд, чтобы посмотреть человеку в глаза.
- Честность и ответственность.