О ХРИСТИАНСКОЙ ЛЮБВИ (2009)

 

Еф. 2, 8-9. Очень важное место. Возможно, оно раскрывает Павлову мотивацию принципа спасения верой: «чтобы никто не хвалился».

У человека не может быть «равного» суда с Богом – это еще от Иова известно. Закон дает иллюзию такой возможности. Соблюдая Закон, праведник может поддаться соблазну почитать себя «заслужившим» спасения. Опасность здесь даже не в ограничении самодержавной воли Всевышнего. Исполнением конечного здесь надеются получить бесконечное. Ибо требования Закона конечны (ограничены), и дела Закона, следовательно, – тоже. Требования Любви бесконечны, ибо нет у Любви границ. У завета Любви нет минимума, исполнение которого достаточно для праведности и спасения. Вспомним у Иисуса: отняли плащ – отдай и нижнюю рубаху; прощал до семи раз – прощай еще до семижды семи; получил в одну щеку – подставь и другую; и т.д. – тут нет черты, у которой можно остановиться. Иисус приходил сказать людям это. Евангелие и проповедь Павла упразднили возможность оправдаться делом, ибо само дело стало беспредельным и невыполнимым. Исполнение Закона порождает грех у одних и самонадеянность у других. Праведник, исполнивший Закон, останавливается на своем пути к Богу. Завет Любви побуждает идти, не останавливаясь, – до бесконечности, а за Бесконечностью – Бог. Нет в мироздании уголка, который не должен осветиться светом Любви; ничто не остается за пределами должного. Перед такой задачей умаляется и грешник, и праведник. Перед такой задачей оба несовершенны, оба должны стать святее – тот, который слышит этот призыв к бесконечному и невозможному совершенству, может спастись; кто остается в пределах границ своей праведности перед Законом, тому нет пути к Богу. Вот почему проповедь Иисуса к грешникам – к тем, кто чувствует себя несовершенными, ощущает недостаточность своей праведности. Евангелие об этом – о бесконечности заповеди Любви и о недостаточности праведности перед Законом.

Перед лицом завета Любви нет праведника – кроме Иисуса Христа, Который совершенен и свят. Дела любви – sine qva жизни во Христе, но как пойдешь с ними на суд с Богом, если то, что ты делал совершенно недостаточно – и не могло быть достаточным. Только упование на милосердие Божье позволяет нам надеяться. Мы не знаем, чьи усилия Он сочтет достаточными. Мы не знаем, что Он примет во внимание. Мы верим в завет Любви и в Отчее милосердие.

Требование конечного – таков любой закон – оставляет за пределами этого конечного зоны тени, где никто ничего не должен, где нет любви. Конечное полагает предел на пути к Богу. Требование бесконечного не оставляет места тени и ведет к Богу. Бесконечность требования делает невозможным оправдание делами. Подлинная вера дает знание бесконечности того, что хочет от человека Бог, – беспредельной Любви. Подлинная вера в Иисуса Христа, Божьего Слова о Любви, – залог исполнения человеком Завета, который неисполним, продвижения по Пути, у которого нет конца. Не думали же вы обрести Бога в конечном!

P.S. Помните – «оставь все и следуй за мной»? Это про то же. Мало исполнять Закон, надо еще оставить имение. Мало оставить имение, надо оставить и одежду. Мало оставить все внешнее, надо оставить и внутреннее. До полной пустоты. На этом пути нет предела. Смысл данной истории именно в беспредельности требования. Не в тяжести, а в беспредельности. Здесь оставляемое «все» не имение, здесь «все» – это ВСЕ.

И дальше: «Кто же тогда спасется?» –  «Не все возможно человеку, но Богу все возможно.» Вот! Ecco!

P.P.S. Бесконечность требования – менее всего повод для благодушия. Непомерность задачи не оправдывает нашего несовершенства в делах Любви. Совсем наоборот!

Очень здесь легко соблазниться.

P.P.P.S. Ошибочно думать, что у твоего долга есть какие-то пределы.

То, что хочет от тебя Бог, не имеет предела.

***

В раю был некто, обладавший свободой воли, и некто, поставивший эту свободу перед выбором, а значит, познание добра и зла стало неизбежным, ибо в выборе и только в выборе познается добро и зло. Познав различение добра и зла, человек уже потому потерял Рай – ему открылась вся непомерность задачи неизменно пребывать в добре и вся неизбежность греха перед лицом такой задачи. Бог указал Адаму не на дорогу из Рая – Рай уже был к тому моменту безвозвратно потерян, – но на начало пути к восстановлению благодати. Грех порожден не законом, а разделением добра и зла. И Моисеев закон стал не ужесточением, но немыслимым послаблением, по Божьей милости, в отношениях человека и Бога – требования к человеку стали конечными, полностью исполнимыми, хоть и не без труда; бездна греха прикрылась завесой праведности перед Законом. Но праведность перед Законом не есть праведность перед Богом. Это праведность перед «уступкой» Бога. Абсолютизация праведности перед Законом создает иллюзию, творит фетиш, идол, закрывает для человека путь к Богу. Иисус пришел не отменять закон, но показать его ограниченность и недостаточность. Он не упразднил формальную мораль, но переоценил ее значение в перспективе отношений человека и Бога. Он потребовал от человека бесконечного, невозможного, но и укрепил человека упованием на бесконечное, невероятное милосердие Бога. Крещение заменило собой Закон именно в качестве средства от отчаяния перед лицом беспредельности требования. Уповая на любовь Отца Небесного, человек может без отчаяния смотреть в бездну своего долга. Ужас своей субстанциальной греховности – неспособности в полной мере понести на себе задачу беспредельной Любви – более не парализует волю человека. В этом смысле, человек получил подлинную свободу от пут греха. Теперь можно идти, насколько хватит сил, а возможно, и дальше. Не оглядываясь назад, не сгибаясь перед страхом не дойти.

Первородный грех – это принципиальная, природная неспособность человека перед лицом добра и зла неуклонно следовать добру, ибо подлинное и полное следование принципу добра возможно только через реализацию беспредельной Любви. Крещение Христово – это прощение человеку Богом, по Его бесконечному Милосердию, этой неспособности, что дает человеку возможность встать на бесконечный путь Любви и пройти его по своим силам. Какая великая свобода! Какая огромная задача!

P.S. Я не верю в недвойственность добра и зла, но я верю в возможность освобождения от этой двойственности через Господа Нашего Иисуса Христа.

 

 

ПРОТИВ ИДОЛОПОКЛОНСТВА (2015)

Задумывались ли вы когда-нибудь о том, что в греческом языке «идол» и «идея» — однокоренные слова?

«Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель…» (Исх. 20, 4)

В некоторых христианских конфессиях эта заповедь идет второй после заповеди возлюбить Господа. В других она как бы составляет с нею часть первой заповеди. Не удивительно ли, что уже давно практическая реализация этой заповеди выпала из этики христианства и иудаизма, за исключением наиболее радикальных и настроенных на буквальное исполнение Слова Божия направлений? Выпала не по небрежению, но в силу очевидной безопасности для души верующего создания физических изображений физического мира. Ни один творец не сочтет себя равным Творцу в своей способности создавать новые сущности и новую реальность. Вдохновение художника – тусклый отблеск сияния Творящего Духа. Чаще всего великие художники, если не осознают, то ощущают это – и то, что отблеск, и то, что тусклый. Великого художника, как правило, отличает великое смирение – как в отношении ограниченности своих сил, так и в отношении незначительности собственной заслуги в сравнении со значением действующей в нем благодати («вдохновения»). У самых громких фанфаронов среди художников под их фанфаронством просвечивает это смирение, если, конечно, это большие художники, а не просто фанфароны.

При отсутствии онтологических претензий человека-творца какое значение может оставаться у заповеди «не сделай себе кумира (идола)»? Может ли Божественная заповедь исчерпать свой смысл?

В нашем мире явлений и видимостей Вечное, пребывая, открывается человеку все новыми гранями – теми, с которыми современный человек способен вступить в диалог, теми, которые способны что-то сказать современному человеку. Поэтому Вечное мы узнаем не по неподвижности и неизменности, но по способности всегда говорить нам то, что находит отклик в нашей душе, то, что раскрывает перед нами новые перспективы бытия. Иконоклазм охранял от соблазна души верующих три тысячи лет назад. Если «не сделай себе кумира» заповедь, пребывающая вечно, т.е. если это Заповедь Божественная, то она должна продолжать говорить нам что-то другое, предостерегать нас от чего-то для нашей души опасного.

«Идол» и «идея» — однокоренные слова. Гипостазированная идея – идея, наделенная независимым существованием, самодовлеющей значимостью и силой власти – это тот же идол. Идол более опасный, нежели любое изображение языческого божества, ибо бессодержательность и бессилие кумиров мы уже поняли, а зловредную природу получившей автономию и власть идеи – еще нет. Причем автономия и власть эти – плод нашей веры, ибо нет у идеи никакой силы и власти, кроме той, которую вложил в нее человек.

Именно вера в идею, служение идее и есть идолопоклонничество сегодняшнего дня. Ибо в своих Заповедях Бог потребовал от нас верить только в Него и служить только Ему. Не так уж много, на самом деле, если учесть, что ничто в мире не достойно ни служения, ни поклонения, ни веры (в абсолютном смысле этих понятий), кроме как Бог. Все относительно, ничто не прочно в нашем конечном бытии. Ничто не спасает. Бог – это экзистенциальная надежда. Если не Он, то во что верить?

Человек создан свободным и не должен становиться рабом никому и ничему. Таков о нем замысел Творца. Только своему Творцу пристало человеку служить и поклоняться, и то в рамках свободных и добровольных отношений. Это справедливо.

Вера в идею, поклонение идее, служение идее отнимает у Бога Богово, ставит на место Творца сущность, порожденную человеком. Это ли не служение идолам!

Но идеализм так благороден! Во многих культурах, и с особенным акцентом в русской культуре, все, что делается «ради идеи», превозносится в противовес служению собственным интересам и иным мотивам. Можно сказать, что в этих культурах «служение идее» может многое оправдывать (в то время, как с точки зрения христианской, оно должно было бы служить отягчающим обстоятельством). Можно предположить, что одобрение идеализма лежит в фундаменте европейской этики и культуры. Идеализм стал синонимом бескорыстного действия и удовлетворяет потребность человека в служении «чему-то высокому». Этим он опять-таки стремится заместить собою Бога. Тем самым, идеализм позволяет человеку не замечать разрыва между собою и Богом.

При этом идеализм – болезнь лучших. Идеализм – ложный ответ на потребность в трансценденции ограниченного и конечного бытия индивидуального человека. Но когда эта болезнь перекидывается каким-то образом с «лучших» на «остальных», тем самым становясь ответом без вопроса, достижением без усилия, облегчением без страдания, именно тогда по-настоящему проявляется сатанинская природа идеализма.

ХХ век стал тому прекрасным, нет, скорее, ужасным, примером. Удивительно, что значение идеализма в качестве причины катастроф и трагедий этого века так и не было до конца осмыслено. Вернее, это осмысление не стало всеобщим и действенным. А потому все еще может повториться.

Из корыстных побуждений убивают отдельных людей. Злодеи и сумасшедшие могут убить десятки, ну сотни. Для истребления тысяч и миллионов нужен идеализм. Нужно «извинение» и «оправдание», которое может дать только идея (ибо Бог, который про Себя сказал, что Он – Бог Любви, такое никогда не оправдает). Нужна чистая совесть.

Очень мало на свете людей, которые сознательно готовы быть плохими. Их не хватит на осуществление массового террора. Гулаг и холокост – дело обычных людей, которые хотели быть хорошими. Служение идее оправдывало их действия и снимало груз с их совести. Да, там присутствовала и примесь злодейства, и мотив личной выгоды, но могли ли эти трагедии произойти без опоры на идеализм? Я думаю, что нет.

Идеализм заместил собою Бога и отпускал те грехи, о которых неизвестно, готов ли их простить Сам Бог.

Но, если не идеализм, то что? Замкнуться в своем конечном бытии? Заниматься «своим делом» и своим интересом?

Противопоставление «идеализм – заинтересованность», или «идеализм – корысть», является на мой взгляд ложной дихотомией. Подлинное противопоставление должно носить более тонкий характер. Идеализм как вера в идею, как служение идее следует противопоставлять отказу от веры в какую бы то ни было идею и от служения ей в пользу непосредственного сострадания и любви к человеку. Без оправдания «высокой идеей», «священной идеей» невозможно убить ребенка. И тем не менее, дети в ХХ веке убивались десятками и сотнями тысяч. Под сенью великих идей. Людьми, желающими блага.

Сама по себе идея не может быть a priori хороша или плоха в экзистенциальном плане. Она принадлежит плоскости интеллектуальных фикций и должна оцениваться содержательно по законам, определяющим эту плоскость. Но как только идея абсолютизируется, как только трансцендирует пространство интеллектуального дискурса, как только обретает самодовлеющее существование и плоть, она непременно стремится стать в центр нашего бытия, подчинить нас себе, занять место Бога (часто до того пустовавшее). Тогда в идею входит Сатана. Когда я думаю об этом, начинаю понимать суеверный страх ранних христиан перед языческими кумирами. Что-то в тех кумирах жило и требовало жертвоприношений.

Идея, обретшая самостоятельное существование, и есть идол.

Да, несомненно, в гипостазированной идее есть сила, которая влечет людей к достижениям, но эта сила – нечистая. Почему? Потому что идея делается сильнее непосредственной любви и сострадания к конкретному живому существу. И тогда все возможно, даже самое ужасное.

Но ведь бывают идеи светлые, благородные, альтруистические. Не стоит ли оценивать идеи по содержанию и все-таки как-то различать их? По содержанию идеи можно и нужно оценивать, пока они остаются в плоскости порожденных нами сущностей и не претендуют на абсолютное существование. Любая приобретшая абсолютный характер идея ставит себя не только между человеком и Богом, но и между человеком и другим человеком. Иисус заповедовал нам, во-первых, любить Бога, во-вторых – человека. Абсолютизированная идея оттягивает эту любовь на себя. Даже когда это абсолютизированная идея любви.

Поэтому Сатана – в любом идеализме. Насколько ему удастся проявить себя зависит от того, насколько идее удастся заместить собою живое чувство к конкретному человеку. Подлинное чувство всегда направлено на конкретное. Ибо только конкретное и его Творец существуют, и только они достойны быть предметами любви.

Но не сделалась ли сама религия идеализмом? Возможно. Думаю, отношения между человеком и Богом в силу самого характера своего постоянно находятся под угрозой сваливания в идеализм и поклонения идолам. Если Бог существует, то Он настолько несоразмерен человеку, что последний постоянно пытается поставить между собой и Им что-то себе соразмерное – статую, образ, идею.

Только бесконечное соразмерно Богу. Но каков может быть наш опыт бесконечного? Иисус заложил основы христианства, убрав Закон, вставший между Богом и человеком. Да, Бог дал Закон. Но Закон не Бог. И не в Законе Бог. Что вместо Закона? Любовь. Любовь бесконечна? Моя интуиция подсказывает, что да. Но сколь бесконечна, столь и недостижима для нас в этой своей бесконечности.

В Евангелии Иисус открывает, насколько беспредельна отеческая любовь Бога к человеку. Может ли быть столь же беспредельным ответ человека Богу?

Идеализм, обитель Дьявола, является величайшей угрозой нашей вере. Идеализм извращает веру, не убивая ее. Его действие сродни действию рака. Вера перерождается и становится способной рождать не благо, но злодеяние. И так уже не раз было. Можно сказать, так бывало во все эпохи и не только у христиан.

Как избежать извращения веры? Слово Иисуса – о непосредственной любви и сострадании к конкретному человеческому существу (я избегаю термина «учение», ибо от него недалеко до идеи). Если что-то требует от тебя по отношению к конкретному человеческому существу противоположного любви и состраданию, значит это не христианство. И уже сама предыдущая фраза – опасное обобщение, первый шаг на пути к идеям. Христианство же – не об идеях. Оно – благая весть о безграничной любви Бога к Своим творениям и призыв ответить на эту любовь. И вкус этой непостижимой и непосильной нам бесконечности мы можем ощутить только в нашей любви к конкретным живым существам. К ребенку, супругу, родителю. Просто к человеку. У каждого свой опыт встречи с любовью, но каждому открыт этот путь.

«Не сделай себе кумира…» Может ли быть более актуальной заповедь, обращенная к нам сегодня? Сколько еще боли и смерти будет оправдано идеями, вставшими на место Бога?

Я вырос в среде, боготворившей идеализм. Я сам поклонялся идеализму. Теперь я боюсь идеализма. Ибо все подлинное в любви к конкретному человеку, а все ложное прячется в абстракциях. Сколько страдания можно спрятать в абстракции!

Говорят, нет идеи, ради которой можно убить человека. А я говорю вам, не только убить, но и свою жизнь отдать грех. Думаю, Иисус мог бы сказать такое.

Умереть за идею – не то же, что погибнуть, спасая утопающего, ибо утопающий конкретен.

Наши жизни принадлежат Богу.

Не верьте в идеи – верьте в Бога. Не любите идеи – любите человека. Не служите идеям – всегда есть ближний, нуждающийся в вашем служении.

***

Христианская вера в Бога дает свободу. Она освобождает от порабощения перед кумирами. В преклонении перед Богом Истинным – свобода от тысячи земных сущностей. Человек верит в Бога и волен выбирать себе земное служение. Он волен. Служение – не абсолют, а его свободный выбор. Свое земное служение можно взять и можно оставить. Оно не священно само по себе. Оно обретает святость лишь вследствие выбора человеком, ибо данная Богом человеку жизнь, посвящаемая служению, священна. Ничто не свято, кроме Бога, — и в этом наиболее совершенная свобода человека.

Но даже в христианской вере постоянно кумиры становятся между человеком и Богом. Люди создают их, служат им и отделяются ими от Бога. Это противно сущности евангельской проповеди, но вся история христианской веры – это до некоторой степени история производства кумиров. Догма, культ, мораль, ложно понятые заповеди…

Возможно, для человека невыносим аморализм евангельской проповеди – аморализм не в смысле освобождения от конечной морали (Закона), но в смысле бесконечного и невыполнимого завета Любви, который превосходит любой Закон и любую мораль и делает праведность заведомо недостижимой. Абсолютная мораль, возможно, есть у Бога, но для человека она – задача, не имеющая рационального решения. Конечная мораль человека ущербна. Ее абсолютизация всегда ведет к самым антигуманным последствиям. Но и отказ от морали пагубен.

Великое напряжение существует испокон века между конечной моралью и реальным миром. Что же делать? Есть два пути решения этой проблемы. Первый – абсолютизация конечной человеческой морали через освящение ее кумирами. Второй – поставить над Законом Любовь и живое чувство сострадания. Первый путь – путь Закона. Второй путь – путь христианства. У Иисуса там, где Закон идет против живого чувства сострадания, Закон ущербен.

Бог – единственный судия человека, и кому дано понять этот суд! Не в этом ли освобождение человека от конечной морали.

Христианство очень быстро отказалось от аморализма Христовой проповеди. Можно ли создать что-то социально и политически прочное на эфемерном фундаменте Любви и живого чувства? Христианская любовь – не сущность, не стабильное состояние, но путь, устремление, усилие христианина. В тот момент, когда ослабевает усилие, уходит Любовь. А когда нет Любви, но нет и Закона, наступает Хаос. Поэтому, можно ли строить что-то долговечное на основе Любви? Отсюда кумиры христианства. Они – химеры, охраняющие его конечную мораль. Но христианство отречется от себя, христианство будет мертво, если оно удовлетворится моралью и кумирами и откажется от прорыва к бесконечности Любви. Этот прорыв – результат непрестанной борьбы и устремленности в душе христианина. Мораль не может быть упразднена ни в одном земном институте, даже в церкви. Но в душе человека возможно превзойти ее. И самое главное для христианина помнить – что истина и мораль, которыми он располагает, не абсолютны, и что охраняет их не десница Бога, но химеры.

 

 

О СОВЕСТИ И СВОБОДЕ ВОЛИ (2009)

 

Вопрос доброй воли – это вопрос доброй совести.

Человек действует в перспективе своей совести. Человек обладает свободой воли в пределах своей совести. Видение добра и зла человеком определяется его совестью, т.е. совесть всецело определяет возможный для него выбор. В пределах перспективы своей совести человек волен выбрать добро или зло, но за пределами совести для него нет выбора, ибо нет знания альтернатив. Если благодать дает человеку подлинное (или хотя бы лучшее) знание добра и зла – «добрую совесть», – то только после получения благодати у человека появляется подлинная свобода воли и возможность избирать истинное добро. Благодать расширяет спектр, в пределах которого человек способен осуществлять свободный выбор, и в этом смысле, благодать делает человека свободным. Кроме того, разные совести у разных людей предполагают принципиальное различие возможностей людей в делании добра. Два человека могут одинаково сделать выбор в пользу «благого», но один даст нищему свой плащ, а другой из жалости его пристрелит. Божественные заповеди указывают человеку истинный путь, но и заповеди ложатся у человека в перспективу его совести.

Человек волен выбирать только между теми альтернативами, которые знает. Знал ли человек до Христа все альтернативы?

В своем “De gratia” Фавст Регийский предполагает, что все люди имеют одинаковые возможности в знании добра и зла. В знании умом – да. Но знание добра и зла действенно только через познание сердцем, а познание сердцем – это пропускание луча знания через зеркала совести, а зеркала эти у нас кривые – у кого больше, у кого меньше. Что значит иметь «добрую совесть»? Иметь возможность спастись через делание добра? Что значит иметь «слабую совесть»? Невозможность спастись? Или разные совести – это разные задачи в миру? Не берусь судить. Божественная Справедливость для меня непостижима. Очевидно для меня одно – совесть нам «дана», она дар – к спасению ли, к проклятию ли. И изменение совести происходит не по нашей воле и не по нашим заслугам. Не это ли подвигло Августина сильнее склониться в пользу самовластной благодати в своих последних трудах? Что более влияет на возможность спасения – воля или рамки, в пределах которых эта воля свободна?

Можно ли сделать выбор не в пользу добра в рамках своей совести? Наверное, можно. Но подобный выбор – поступок «против своей совести» – почти всегда вызывает искреннее раскаяние, а раскаяние – возможность спасения. То есть, да, человек обладает в пределах своей совести свободой воли, и нет, окончательное падение человека, обладающего благодатью «доброй совести» маловероятно.

В евангельской притче Иисуса сеятель бросал семена на разные почвы. На разные совести. Могли ли камни породить колосья? Могли бы под действием благодати. При этом они бы перестали быть камнями. Обращался ли Иисус к «камням»? Да, сеятель разбрасывал семена повсюду. Но могли ли камни перестать быть камнями?

Все мое нутро противится идее предопределенности избрания и проклятия, но факты вопиют. Человека со «слабой совестью» не вразумить, ибо люди с разными совестями говорят на разных языках – слова одни, но значение для сердца у них разное. Но есть благодать, и следует не упускать случая, чтобы предоставлять себя в инструменты этой благодати.

*

Еще раз о совести и предопределении.

От совести зависит, как услышит человек слово Божье, как применит Его в своих жизненных ситуациях. Совесть – это живое чувство моральной ситуации, через которое только и происходит реализация заповедей. Без «правильной» совести человек может и не узнать в своей жизни ситуацию, о которой говорится в заповеди, или неправильно эту ситуацию интерпретировать.

Страшный парадокс заключается в том, что человек может услышать Слово, уверовать в Него, искренне желать исполнить Его, искренне считать, что исполняет, но вследствие дефективности своей совести творить при этом зло – часто большее, нежели творят люди «злой воли». По-видимому, такова была ситуация с некоторыми фарисеями, которых атаковал Иисус, – они были «праведны» тем, что тщательно исполняли Закон, но исполняли его по несовершенной своей совести и потому были грешны. Закону, который каждый раз реализуется через чью-то конкретную совесть, была противопоставлена живая Любовь, которая реализуется непосредственно в каждой жизненной ситуации. Именно Любовь, а не заповедь Любви. И именно в этом качественное отличие Слова от Закона. И именно поэтому Слово подлинно действует только в Духе. Без действия Духа Слово – просто другой Закон.

По моему мнению, именно Дух преображает совесть конкретного человека таким образом, что Божественное Слово порождает в нем дела Божественной Любви. По логике это так. На самом деле, в динамике в этом процессе трудно выделить хронологическое или причинное предшествование. Ясно одно – вне Духа вера в Слово может и не приводить к делам Любви, а значит, вне Духа невозможна подлинная вера в Слово. По-моему, в Новом Завете это есть («Никто не может назвать Сына, иначе как в Духе…»). Готов согласиться с принципом sola fide, если под «верой» здесь понимается подлинная вера. Но как различить нам подлинную веру? Только по плодам, т.е. по делам Любви. Дела Любви суть плоды Божественного Слова, посеянного в преображенную Святым Духом совесть человека (совесть непреображенная – бесплодна). И тут у человека нет ни выбора, ни свободы. Его совесть либо преображена, либо нет; либо усовершенствована, либо нет; либо сильна, либо нет. Преображение совести человека – вот тайна тайн. И у меня сложилось впечатление, что сама по себе вера, даже самая искренняя, не гарантирует преображения совести, а значит и Спасения, ибо может ли быть Спасение без дел Любви? Спасение верой, пусть даже самой искренней, которая порождает зло, ненависть и страдание вследствие несовершенства совести верующего, – для меня это камень преткновения. Все может быть у Бога, но я живу в предположении, что «по плодам познается дерево».

По моему мнению, у человека нет свободы не только в том, принять или не принять веру, но и в том, как он примет веру. Мы все принимаем Слово, но в каждом из нас Оно приносит разные плоды. И дело тут не только в качестве нашего усилия. Вера – благодать, и совесть, способная трансформировать веру в дела Любви, – тоже благодать. Или?

Что есть благо в нашем мире, где благое неизменно приводит в своих последствиях и ко злому, и наоборот? Может быть, действительно, по намерениям судится человек, а не по плодам? Такой радикальный релятивизм тоже возможен. У меня он вызывает аллергию, но это еще ничего не значит.

Что же может сделать человек? Быть осторожным. Сомневаться. Более всего сомневаться тогда, когда ощущает себя несомненно правым. Иначе говоря, быть смиренным. Жить по совести, но стараться постоянно выходить за пределы своей совести, стараться объективно оценить плоды своих дел, стараться посмотреть на ситуацию глазами другого. Сострадание. Сочувствие. Вот вакцина против болезней совести, которые тем опаснее, чем незаметней. Самоуверенность – дорога в ад. Ощущение собственной праведности – дорога в ад. Вера в свое право осуществлять последний суд над собой – дорога в ад. Ни одна совесть не совершенна, кроме совести вочеловечившегося Бога. Никто не праведен перед требованием Бесконечной Любви. Чувство собственного несовершенства, недостаточности, греховности не панацея, но sine qva процесса Спасения. И это не только суд совести, но и суд над совестью. Следует помнить, что многих их «чистая» совесть так же обличает, как она оправдывает других. Поэтому следует просить у Бога благодати такой совести, которая претворит его Слово в подлинное действие Любви. Но как тяжело нести такую совесть по жизни! И тут на помощь приходит благодать веры.

 

 

О ГЛАВНОМ ГРЕХЕ (2015)

 

Долгое время я полагал, что главное препятствие на пути к Богу – гордыня. Причем не только к Богу христиан. Гордыня – камень преткновения на любом религиозном пути. Когда ты в центре, а Бог (Абсолют, Будда, Знание, Закон, Текст и т.п.) на периферии, и ты делаешь себя судией над Ним или над религиозным преданием – нет тебе пути к Нему. Поставление себя в центр равнозначно стоянию на месте. От себя никуда не уйдешь.

Похоже, это справедливо и за пределами религии. Что-либо открывается тебе только когда идешь к нему снизу вверх. То, к чему снисходишь, остается закрытым.

Теперь ко мне вдруг пришло осознание того, что, по крайней мере для христианина, существует больший грех, большее препятствие на пути к Богу. Нечто способное прокрасться внутрь христианской веры и жить там, и при этом полностью отрицать самое глубинное содержание этой веры. Нечто способное совершенно искажать христианскую веру.

Я говорю о ПРАВЕДНОМ ГНЕВЕ.

В проповеди Иисуса нет места гневу. Гнев не может быть оправдан. Он может быть причиной зла, но не добра. Никакие добрые побуждения не оправдывают гнева. Гнев – грех.

Гнев разрушает любовь. Гнев разрушает мир. Любовь – наше личное пребывание с Богом. Мир – наше общинное пребывание с Богом.

По слабости человека гнев случается, но его не оправдывают никакие причины. Главное, гнев не лечит и не созидает – это сугубо разрушительное состояние. Разрушительное для внешнего мира, но, прежде всего, для души самого человека.

Праведного гнева не бывает.

Концепция «праведного гнева» – попытка оправдать грех, ссылаясь на его причины и мотивы. Но нет причин и мотивов, способных оправдать грех.

Очень часто гнев можно понять. Еще чаще его можно и нужно простить. Его никогда нельзя оправдать. В нем нет ничего праведного, благородного, святого.

«Праведный гнев» — волк в овечьей шкуре. Он использует мотивы близкие христианству (богопочитание, любовь к ближнему, неприятие зла) для отрицания глубинного содержания слова Иисуса. Человек, оправдывая свой гнев, уходит от Христа, продолжая считать себя христианином, и даже хорошим христианином.

Сколько зла было совершено и оправдано «праведным гневом», «священным гневом»! Сколь часто «праведный гнев» основывался на ложном суждении, на несовершенном понимании добра и зла, на недостатке знания.

Только Бог обладает совершенным знанием о мире. Только Бог знает добро и зло, если добро и зло вообще существует за пределами нашей конечной картины мира. Только Бог знает мотивы каждого из нас. Следовательно, только Бог имеет право судить. «Не судите, да не судимы будете». И где же тут место для «праведного греха»?

Христианство – школа прощения. Наука оставления суда за Богом.

Христианство низводит справедливость с трона, ибо по справедливости кто из нас может избежать осуждения всезнающим Богом. Христианство возводит на трон милосердие. Мы верим в возможность получить прощение и стараемся прощать сами. И где же тут место для «праведного гнева»?

Фикция «праведного гнева» питается нашим суждением и осуждением. Мы присваиваем себе способность и право, которые на самом деле принадлежат Богу.

Я бы не стал писать об этом, если бы не видел разрушительность «праведного гнева». Он страшнее ядерного оружия. Это не преувеличение.

«Праведный гнев» оправдывает зло. «Праведный гнев» позволяет творить зло с чистой совестью. «Праведный гнев» позволяет называть зло добром. Самое страшное зло в истории Человечества бывает, как правило, оправдано «праведным гневом».

Обычно человек пытается бороться с грехом. Обычно человек, осознав, что совершил зло, жалеет об этом. Человек пытается и хочет стать лучше.

Концепция «праведного гнева» отключает иммунную систему человека. В состоянии гнева, объявленного «праведным», человек не чувствует греховности и разрушительности своего состояния. Напротив, он одобряет себя, гордится собой, пестует это свое состояние. Добро и зло в его видении меняются местами. Его действия могут быть разрушительными. Он способен на такое зло, на которое никогда не решился бы, не будучи ослепленным «праведностью» своего гнева.

Но гнев есть гнев. Гнев есть грех, т.е. то, чего следует избегать.

Существует ли другой грех, который побуждал бы нас столь самозабвенно потакать ему, да еще с чистой совестью? Я такого не знаю.

«Праведный гнев» ослепляет нашу совесть, делая невозможной нашу борьбу с ним.

«Праведный гнев» несовместим с христианством. «Праведного гнева» хотят от нас кумиры. Подлинному Богу наш «праведный гнев» не нужен.

«Праведный гнев» сладостен, ибо освобождает нас от морали. Также освобождает нас от морали любовь, ибо любовь выше морали. Только любовь освобождает от морали для созидания, а «праведный гнев» — для разрушения.

Когда я слышу разговоры, пронизанные «праведным гневом» или превозносящие «праведный гнев», я понимаю сразу несколько вещей. Во-первых, там нет Христа. Во-вторых, там где-то есть идолы. В-третьих, быть беде.

Наверное, кто-то может спросить, а почему сам Иисус гневается в евангельском повествовании. Если гневается, значит не совершенен. А если совершенен, значит не гневается. Возможно, само повествование записано несовершенными людьми, привнесшими в него свою интерпретацию. Для меня важнее прямая речь Иисуса. Там нет ничего о возможности «праведного гнева».

 

 

О ВИНЕ И СОСТРАДАНИИ (2015)

 

Почему некоторым легче дается сострадание к животному, чем сострадание к человеку?

Почему вообще возможно не сострадать человеку?

Мне кажется, механизм сострадания ломается, когда сталкивается с понятием вины.

Легко сострадать тому, кто не виноват в своем страдании. Неразумному животному. Непонимающему ребенку. Тяжело сострадать тому, кто как бы сам контролирует и сам отвечает за свою жизнь. «Сам виноват!» полагает предел нашему состраданию.

Насколько сам человек бывает «виноват» в том, что с ним происходит? Может быть, иногда и «виноват». Но как часто и в каких именно случаях, нам знать не дано. Один Бог знает.

Потому и сказано «не судите, да не судимы будете», что правды в нашем суде мало, зато «вина» неизменно убивает сострадание.

Люди не хотят отказаться от суда, люди так жаждут «справедливости», потому что «справедливость» позволяет не сострадать, в т.ч. когда не сострадать удобно или выгодно.

Христианский Бог не справедлив. Он милосерден. И Божественное милосердие превосходит человеческую «справедливость» ровно во столько же, во сколько Бог превосходит человека. Иисус открыл нам путь милосердия, по которому мы можем приблизиться к Богу. Иисус открыл нам двойную сущность «справедливости». Иисус запретил нам возлагать вину.

Живое сострадание – шаг на пути Любви. Шаг на пути к Богу.

Каждый раз, когда мы чувствуем, что «чувство справедливости» препятствует в нас проявлению живого сострадания, нам следует остановиться и задуматься. Возможно, в этот момент происходит наше отпадение от Бога.

 

 

О НЕРАЗУМНОЙ МОЛИТВЕ (2009)

 

Москва. Церковь Непорочного Зачатия Девы Марии.

Молитва-благодарность вполне органична христианской вере в Бога, но молитва-просьба?! Неужели Всеблагой не дал бы нам блага, если бы мы о нем не попросили? Неужели Всеведущий знает, что для нас благо, хуже нас? В лучшем случае, в молитве-просьбе мы просим заменить Благо на благо, Благо по Божественному Провидению на благо «в нашем понимании», Благо совершенное на то, что нам сейчас хочется. И все же, молитва-просьба очень важна для психодинамики наших отношений с Богом. Прежде всего, это выражение нашего доверия к Богу. Мы верим в то, что Господь благ; в то, что Он желает нам всяческого блага и, желая, дает его; мы верим в то, что, если наши насущные нужды вписываются в Божественный Промысел о нашем благе, Господь непременно удовлетворит наши просьбы. Просто получение чего-то, что нам нужно, малоценно для веры; нам необходимо ощущение Божественной заботы о нас. При наличии такого ощущения исполнение или неисполнение частных просьб перестает иметь существенное значение. Среди сравнительно небогатого религиозного опыта, которым я обладаю, ощущение Божественной заботы обо мне занимает важное место. В основе моей веры – потребность в Смысле, но этой потребности было бы недостаточно без того доверия, что я испытываю к неведомому мне и непостижимому для меня Существу.

Второй важный момент состоит в том, что в нашем доверии благой воле Всевышнего мы соотносим наше представление о своем благе с Божьим Промыслом. Мы приходим к Богу и говорим: Господи, это так необходимо мне, я не представляю, как смогу без этого радоваться жизни, как вообще смогу жить без этого. В нашей просьбе – уверенность в том, что мы знаем свое благо. Так уж и знаем? Мы ищем диалога. Мы хотим рассказать о своей боли и своих чаяниях. Мы верим, что говорим с Тем, Кто желает нашего блага не менее, чем мы, но Кто, в отличие от нас, обладает совершенным знанием о нашем благе. Потому – «но не как я хочу, но как Ты». Прося о пути (в нашем конкретном и конечном видении), мы просим Бога о Пути. Он отвечает нам, давая то, о чем мы Его просим, или то, что нам в действительности более нужно. Всегда давать нам желаемое было бы жестоко с Его стороны. У меня сейчас все, о чем я мечтал 20 лет назад, и – ничего, кроме разочарования. То, что у меня действительно есть, – это то, о чем я никогда не мечтал.

Поэтому кроме молитвы-благодарения – молитва-просьба как выражение доверия и вступление в диалог о пути с заботливым Отцом. В молитве-просьбе может быть превышающая эту динамику страстность, например, когда речь идет о молитве-заступничестве за страждущих ближних. Такая молитва неразумна – неужели Всеблагой без нас забыл бы об их благе, – и в то же время в ней мы ближе всего приближаемся к Христу. Мы существуем в рамках конечного мира, и выражаем себя в неразумии, присущем нашему положению. Знание Бога и понимание дел Его превышают наши способности. Наш порыв сострадания и любви к ближнему неразумен, но это едва ли не самое ценное, что в нас есть, что приближает нас к образу Бога. «Будьте как дети». Неразумная молитва-заступничество поддерживает в мире напряженное поле любви, в котором и вызревает Царство Божье. В молитве-заступничестве мы прежде всего себе свидетельствуем о любви, Бог же об этом и так знает.

P.S. Важным частным случаем молитвы-просьбы является просьба о крепости веры. Такая молитва сродни разжиманию руки для того, чтобы взять то, что всегда было в пределах досягаемости. Не думаю, что после молитвы приходит что-то, чего не было до нее. Просто в молитве мы сами открываемся тому, что уже дано нам.

 

 

О РОЖДЕНИИ ВЕРЫ ИЗ БЕССИЛИЯ (2015)

 

Вера в Бога вернее всего приходи к нам в моменты потери контроля над нашей жизнью. Мы очень хотим контролировать все, что происходит с нами. Современная жизнь дает нам иллюзию почти совершенного нашего контроля – возможно, отсюда и упадок религии в современном мире. Конечно же, это не так, и мы контролируем гораздо меньше, чем себе представляем. Иногда покров иллюзии рвется, и мы предстаем перед миром во всей нашей обнаженной беспомощности, и вот тогда, из этой беспомощности, мы взывает к Богу. Когда от нас ничего не зависит, мы хотим обращаться к тому, от кого зависит. И это Бог.

Кажется, в ХХ веке люди больше всего и искреннее всего молились в окопах. Современная война со всей ее разрушительной тотальностью делает особенно очевидной всю тщетность целенаправленных усилий отдельного человека. Война – апофеоз смирения отдельного человека. И это смирение открывает путь к Богу.

Не является ли обесценение человеческой жизни на современной войне обратной стороной переоцененности нашей способности контролировать свою жизнь в мирное время?

Гордый человек начинает войну, и война говорит ему: смирись, гордый человек…

 

 

КНИГА ИОВА И НРАВСИВЕННОЕ ЧУВСТВО (2005)

 

В Книге Иова отвергается лицемерие в пользу Бога, ибо Бог в неправде человеческой и покривлении душой для Своего оправдания не нуждается. И в самом оправдании человеком не нуждается. Это человек нуждается в оправдании Богом.

Сколько благочестивой лжи изливается верующими «в пользу» Бога! И как эта ложь уродует их собственные души, извращает их нравственное чувство! И какой вред от этого вере! А Богу этого не надо!!!

В Книге Иова рассматривается конфликт между религиозным и нравственным чувством. У этой проблемы нет простого решения, ибо мир полон зла, и воздаяние за добро и зло отнюдь не очевидно. Оправдывать Бога человеческим разумом, как делали три друга Иова, оправдывать Бога в духе прописных истин религии, не отвечающих на животрепещущие вопросы реальной жизни, есть опошление веры. Не человеческим разумением судить Бога.

Но эта непостижимость поступков Всевышнего ведет нас к моральному агностицизму. Если логика действий Бога превосходит нашу способность суждения, то наше понимание добра и зла безосновательно и ничтожно. Бог благ, но нам этого не постичь. Все, что происходит в мире, служит ко благу, но нам этого не уяснить. Мораль, основанная на нашем нравственном чувстве, ничтожна. Есть закон, данный в Откровении, и действительность, которая блага, чем бы она нам не казалась – вот вся мораль. Видеть, как связаны закон и действительность в Божьем Промысле, нам не дано. И нечего пытаться об этом судить: «суждение и осуждение близки». Делай что должно и принимай последствия, какими бы они ни были. Так надо! Так должно быть! Конфликт между нравственным и религиозным чувствами решается однозначно в пользу второго без всяких софизмов и пошлости половинчатых решений. Иов видит Бога, всесильного творца и держателя всех вещей, и этого ему достаточно – раз Бог есть, значит все происходит как должно происходить, значит можно успокоиться. Бог благ, но эта благость для нас непостижима. То же, что мы подразумевали под благом, добром, – всего лишь плод нашего несовершенного разумения.

Соглашаемся мы с выводами Книги Иова или нет, но это одно из величайших произведений о добре и зле, книга величайшей честности.

 

 

О РЕЛИГИОЗНОМ СМЫСЛЕ ПЬЕСЫ ШЕКСПИРА «ГАМЛЕТ»

 

Если рассматривать «Гамлета» в свете Экклезиаста, то вырисовывается следующая линия. В начале пьесы распадается для главного героя гармония мира (“the time is out of joint”). В конце пьесы герой вновь обретает гармонию в смирении перед непознаваемым Промыслом Божьим, который управляет миром, – “let be”. Можно сказать, что «Гамлет» – это сценическая постановка Книги Экклезиаста.

Неоплаканная смерть отца, воцарение недостойного дяди, быстрое замужество матери, известие об убийстве отца, первая часть монолога “To be, or not to be”, ничтожность возлюбленной, измена друзей – все это про торжество зла в мире, знание о котором внезапно взрывает душевный покой Гамлета. Сцена с войском Фортинбраса и сцена у могилы – это про vanitas vanitatvm. “Let be” – это обретение жизнеутверждающего мировоззрения в признании высшей гармонии непостижимого Божьего Промысла, оправдывающего все, что происходит в мире, и определяющего судьбы людей. Только теперь Гамлет обретает решимость действовать. Раньше дисгармония мира подавляла и дезориентировала его – он сомневался, восстановит ли его месть гармонию, а ведь именно преодоление разверзшегося вокруг него хаоса и было главным его стремлением. Теперь, успокоив душу в “Let be”, он может вести трагедию к развязке. Его рукой восстанавливает миропорядок само Провидение. И он в гармонии с Ним. К концу пьесы Гамлет полностью перенимает мировоззрение Экклезиаста.

Конечно, пьеса Шекспира полностью не сводится к этой линии – она многотемна, – но рассмотрение ее в ракурсе идей Экклезиаста, на мой взгляд, раскрывает в ней много интересного. «Гамлет» исследует генезис этого мировоззрения.

Раньше я думал, что в «Гамлете» гармония мира, распавшись в начале пьесы, так и не восстанавливается, мир в финале так и остается хаотичным. Теперь я понял, что, хотя Гамлет так и не находит разрешения противоречий «этого» мира как замкнутой на себя системы, он все-таки приходит к вере в более широкую гармонию – гармонию, в рамках который кажущийся хаос видимого человеком мироздания обретает смысл (пусть и непостижимый) и порядок. Гамлетовское “Let be” – это не пассивный фатализм, а приятие Промысла: суждено принцу осуществить свою месть – значит так надо; суждено погибнуть – значит так надо. И Гамлет умирает в душевном покое, с чувством исполненного долга. Шекспир в своей трагедии ведет героя от гармонии иллюзорной, проистекающей от незнания истинной проблемности мироздания, к гармонии совсем иной, которая основывается на вере в Промысел, на готовности подчиниться Промыслу, гармонии признающей все несовершенства нашего мира и все же оправдывающей этот мир. «Гамлет» – произведение идейно «закольцованное», вернее, выстроенное по спирали, – причем, развитие идей происходит по единственно возможному пути, что позволяет поставить Шекспира не просто в ряд великих драматургов, но и в ряд великих мыслителей.

*

Можно сказать, что Гамлет вступает с Промыслом в ленные отношения: он отдает Ему свою свободу действовать и получает ее обратно во владение уже с санкцией Промысла. Имела ли здесь место полемика протестантизма с католической доктриной свободы воли?

Абсурдность мироздания парализовывала волю Гамлета к действию – любое действие только увеличивает вселенский хаос, – Промысел вернул ему силы и желание действовать, придал деянию смысл, которого Гамлет раньше не видел (например, в сцене с Фортинбрасом). Непонятное не значит бессмысленное, а значит даже в мире кажущемся абсурдным можно и нужно действовать. (2005)

***

Шекспировский «Гамлет» – религиозная драма, самая масштабная после «Книги Иова». В ней несколько идейных линий. Одна из них как бы замыкается в кольцо проходя от клавдиевого “This must be so” до гамлетовского “Let be”. Сперва слепое приятие существующего миропорядка, отметающее подспудно моральную оценку последнего. Этому противостоит взбунтовавшееся нравственное чувство, для которого такой порядок есть не что иное, как хаос. Далее бунт осознает себя неспособным с помощью ли разума или действия преодолеть хаос и восстановить миропорядок, соответствующий человеческому пониманию добра и зла. Проблема снимается в вере в непостижимый Промысел, превосходящий человеческое, в тотальности которого исчезают противоречия. Иначе говоря, все возвращается на круги своя. Есть ли разница между “This must be so” и “Let be”? Да, есть. Между ними дистанция в бунт. Безусловное приятие мира с его злом и приятие мира с его злом как несовершенной в своей изолированности части Божественного Промысла – не одно и то же. Нет зла для Бога, но для человека оно есть. Верить в конечную нравственную непротиворечивость Промысла – не то же самое, что с безразличием принимать противоречия мирского бытия. В этом разница между “This must be so” и “Let be”. “Let be” должно быть выстрадано, родиться из нравственного бунта против несовершенства мироздания, как единственный возможный выход. “This must be so” – аморально, пошло, чревато оправданием любого зла. “Let be” – это смирение нравственного чувства перед непостижимостью Божьего Промысла. Как и «Иов», «Гамлет» – это путь от религиозности плоской, беспроблемной, морально слепой и безответственной к религиозности углубленной, продуманной, осмысленной, чуткой к нравственным проблемам.

*

Когда говорят о Гамлете, часто припоминают “The time is out of joint…”, но редко продолжают “…O cursed spite / That ever I was born to set it right!” А ведь в этой призванности – вся трагедия Гамлета. Он не может просто приспосабливаться, ибо ощущает себя ответственным за восстановление миропорядка. А восстановить миропорядок – это больше, чем просто покарать конкретное зло. (2006)

 

Copyright secured by Digiprove © 2016