В организме отдельные органы служат общей цели, взаимозависимы и как бы прилажены друг к другу. Но они сохраняют также определенную степень автономности и способности к саморазвитию. Для поддержания внутренней гармонии, развитие одного органа неизбежно должно вести к реакции со стороны других органов: сопротивлению и изменению (подлаживанию). Нередко бывает, что деятельность одного из органов, которая, пребывая в определенных рамках, полезна и необходима для всего организма, выходя за рамки и развиваясь беспредельно, становится губительной для некоторых других органов, а следовательно, и для организма в целом. Поэтому так важен для организма баланс противодействующих тенденций.

Организм есть система целостная, динамическая, допускающая автономное развитие частей и стремящееся к постоянному восстановлению соответствия между частями, оптимальное функционирование которой обеспечивается взаимным ограничением функций ее частей. Вот что следует учитывать, используя метафору организма для описания различных процессов.

По-моему, организм – это самая совершенная форма организации, известная в реальном (эмпирическом) мире, ибо она позволяет оптимально совмещать наиболее полное развитие отдельных функций с их взаимным согласованием и обеспечением их совместного действия. Но организм по сути своей проблемен и требует постоянного совершенствования. Это очень несимпатично для идеалистов, привыкших все делить на хорошее и плохое и конструировать утопические квази-системы, агрегирующие в себе все «хорошее» и отвергающие все «плохое», как если бы «хорошее» и «плохое» не было бы двумя нераздельными сторонами одних и тех же феноменов. Несомненное достоинство организма заключается в том, что он жизнеспособен, хотя и должен из раза в раз доказывать свою жизнеспособность, реагируя на вызовы внешней среды и внутренние противоречия. Организм органичен, но это не благодать, а результат непрестанных усилий и борьбы, причем борьбы не всегда успешной. Органичность в динамической системе – это всегда то, чего надо вновь и вновь добиваться. Но органичность – это то, что создает практически неограниченные возможности для совершенствования (конечно, не сразу, а постепенно). И этому, несомненно, всегда сопутствует определенный риск. Метафоре организма определенно присущ фаустовский пафос.

[P.S. В организме каждый орган развивается в парадигме наиболее оптимальной для его сущности логики, а не по единой логике, присущей для организма в целом. Именно этим достигается наибольшее развитие частей организма. Но организм нежизнеспособен, если развившиеся каждая в соответствии со своей логикой части не стремятся возобновлять постоянно согласия с единой логикой организма и между собой.] (2005)

*

Развитие целого возможно только через развитие частей. Но развитие частей – самостоятельное развитие каждой части в соответствии со своей природной логикой (т.е. самый эффективный путь развития) – неизбежно порождает конфликт между частями. Только сильные единящие принципы способны вновь и вновь устанавливать согласие между частями, тем самым поддерживая целостность и самотождественность системы. Развитие через конфликт и примирение частей – показатель наивысшей из возможных в реальном мире организации сложного целого.

Слабые организмы испытывают страх перед своей неспособностью восстанавливать на новых уровнях развития единство и согласие своих частей, стремятся к идеалу статичного единства и жесткой прилаженности частей друг к другу, что делает организм неспособным к органичному развитию. Существует две идеологии, обосновывающих органическую слабость: традиционализм, отрицающий ценности развития, и централизованная модернизация, верящая в возможность достижения успеха через навязывание всем частям единой логики развития – декларативно «логики целого», на деле, логики одной из частей, навязанной целому – что неизбежно влечет за собой перекосы, дурной конфликт частей и злокачественное ослабление единства. По большому счету, можно сказать: сложный организм, неспособный развиваться органично, неспособен развиваться вообще. (2006)

*

Возможно, история ХХ века была более закономерной, нежели полагают. Нарастающая глобализация мира (уже тогда!) и капиталистическая конкуренция (во всех сферах) выявили большую (при заданных правилах игры) эффективность моделей с более высокой степенью свободы. Перед обществами, придерживающимися иных моделей (Германия, Япония) встал выбор: переделать себя или попробовать переломить парадигму, ставящую их в невыгодное положение. Именно поэтому их атака на сложившуюся реальность была пронизана пафосом защиты национальных ценностей и верой в относительность логики реальности, в ее обусловленность балансом сил и результатами предыдущих раундов борьбы за власть (сохранение своей менее эффективной в современных условиях модели = сохранение своих исконных ценностей; традиционалистские идеалы ценнее логики реальности, следование которой позволяет добиваться успеха в современных условиях; логика реальности («капиталистические» законы экономики и т.п.) не есть нечто абсолютное, поэтому может быть заменена через волю, силу и власть на другую логику, более благоприятную для нашей модели и более соответствующую нашим ценностям). Общества, следующие менее свободным и менее эффективным в данных условиях моделям, остро ощущали, что время работает против них, ощущали критическую важность для себя немедленного слома неблагоприятной парадигмы, а сделать это можно было только через достижение мирового господства. Отсюда две мировые войны.

В эпоху глобальной конкуренции сохранить менее эффективную в условиях современной реальности модель означает одно из двух: либо суицидальную устремленность нации, либо стремление нации к мировому господству во имя изменения парадигмы реальности – tertivm non datvr. Самобытный путь развития не может сегодня быть ничем иным.

Однако, при всей конвергенции, стремление к эффективности не может быть слепым копированием успешных моделей, а должно, учитывая заложенное в них понимание логики реальности, опираться на национальные сильные стороны и учитывать национальные недостатки.

Я не отвергаю идеализм напрочь. Идеалы бывают разные – от отвратительных нацистских до самых благородных. Мне ясно одно: если идеал невоплотим в данную конкретную реальность, если несовместим с логикой данной реальности, неизбежным его следствием будет стремление к мировому господству ради изменения этой реальности. Современная глобализация и глобальная конкуренция не оставляют иного выбора. Если идеология отрицает не просто акциденции реальности, но саму ее логику, саму сущность ее, и при этом претендует на успех не за рамками этого мира (например, в посмертном спасении или в резиньяции), а в самом мире, у нее нет иного выбора, как добиваться власти ради создания новой мирской реальности, основанной на иных идеалах.

Возьмем Россию. «Россия как она есть сегодня» в «мире как он есть сегодня» обречена на неуспех и на постепенное умаление вплоть до исчезновения. Ей следует либо измениться самой, чтобы стать конкурентоспособной в «мире как он есть», либо изменить мир таким образом, чтобы «Россия как она есть» стала в нем конкурентоспособной. Провозглашение приверженности «традиционным идеалам», уже продемонстрировавшим свою неэффективность в «мире как он есть», обозначает ясную альтернативу: Россия должна победить в борьбе за мировое господство или погибнуть. Тот, кто не понимает последних выводов ультра-консерватизма, закрывает глаза на неизбежное будущее. Неэффективной, ориентированной не на реальность, а на «идеалы», самобытной модели в «отдельно взятой стране» быть не может. Капитализм соотнес свои законы с человеческой природой, и пока эта природа не изменится или пока мы не откроем в ней что-то новое, с ним придется считаться, как бы противно иногда не было. Или бунт против реальности и Третья мировая война.

P.S. Огромнейшее достоинство христианства в том, что оно сублимирует бунт против реальности, не дает ему выродиться в фашизм и ему подобное. Я имею в виду настоящее христианство, а не заточенную под мирские интересы идеологию.

P.P.S. Есть ли что-либо более пагубное, нежели принимать субстанциальное за акцидентальное, когда речь идет о реальности! Тривиальность? Да, но какая трагическая!

[P.P.P.S Пока цены на нефть растут, нам кажется, что время работает на нас. Срыв ждет Россию, когда это ощущение исчезнет.] (2006)

*

Успешное развитие предполагает сочетание дифференциации – перехода от единой к множественным логикам существования и развития – с гармонизацией самостоятельно развивающихся частей и восстановлением единства целого по отношению к внешнему миру. Уже на протяжении нескольких столетий Европа переживает подобный процесс – автономизацию сфер человеческого бытия и дифференциацию человеческого сознания. Процесс это болезненный, чреватый разбалансировкой сфер, их «эгоизмом» и взаимными конфликтами. Культура, как рефлексия над общественными процессами, отреагировала тоской по целостности и беспроблемности бытия, выстроенного вокруг единого принципа (в Средние Века это была религия). Но автономное развитие различных сфер в соответствии со своими имманентными логиками несравнимо более эффективно, чем их подчиненность единой и чуждой (внешней) им логике, поэтому у Человечества, по-видимому, нет иного пути, как вновь и вновь снимать проблемность, гармонизируя сталкивающиеся и расползающиеся сферы. Это путь постоянного риска, ибо запущенный перекос способен обрушить общество изнутри.

Я бы сравнил последние века европейской цивилизации с эрой дифференциации органов у первых многоклеточных организмов. Что-то принципиально новое возникло, и человек оказался к этому психологически неготов. Ведь развитие не только делает человека более сильным, но и постоянно ставит его на грань риска. Развития, следуя своей непостижимой логике (интуиции Дарвина и Ницше – лишь самые дальние приближения), никогда не исключают возможности тупиковой ветви. Для нас, для антропоцентрического взгляда на мир такая возможность немыслима, но не для Природы. История гонит человека, упираться бесполезно, надо проворно переставлять ноги, чтобы ничего себе не сломать – так ходят по сыпучим камням. (2006)

*

[Читая Тревельяна] По отношению к независимым, автохтонным силам, возникающим в обществе, у власти может быть два отношения: бороться с ними, пытаясь подавить, и пытаться инкорпорировать их в правящий класс, связать с его интересами. Только второй путь гарантирует от революции. Не растрачивать свою энергию, чтобы подавить энергию, рождаемую обществом, а соединить эти энергии, насколько возможно, и придать им желательное направление. Не натравливать слабых на сильных, а каждого, кто сделался сильным вовлекать в дела государства. Только таким может быть путь «делания» общества, непрерывного созидания прочного и долговечного; все остальное – путь разрушения. (2005)

*

Читая Тревельяна. Англичане Средневековья отличались абсолютной нетерпимостью к повышению налогов. Как результат, правительство, будучи не в состоянии финансировать свои нужды этим путем, было вынуждено активно участвовать в развитии экономики. Только так могло оно увеличить свои доходы. Строптивая нация воспитала самое деловитое и эффективное правительство Нового Времени. Вот как надо!

Безропотные народы лишь портят своих правителей.

*

Самодержавие выражает веру в единичность силы, движущей государством. Все иные источники силы подавляются. Таким образом, вместо того чтобы интегрировать энергию из частных источников, государство тратит свою энергию на их подавление. В этом смысле, демократическая форма правления, способная приобщать частные интересы (часто разнонаправленные) к общему делу, энергетически более эффективна. Это не делает демократию идеальной системой и не гарантирует ей вечности.

Частный интерес, объявленный вне закона (outlawed), не исчезает, а делается преступным (an outlaw). (2004)

*

Россия продвигается сквозь историю самым неэкономичным способом. Свобода и частная инициатива позволяют народам в поисках своего исторического пути двигаться широкой цепью, да еще и соревнуясь, кто обнаружит путь лучше и быстрее. Да, многие убегают слишком далеко вперед и теряются, другие слишком отстают, и их никто не ждет, но в целом, свободным нациям удается минимизировать число своих жертв.

Мы привыкли ходить только плотно сбившимся в кучу стадом и только след в след за вожаком. Ни о каком поиске оптимального пути не может быть и речи – куда ведут, туда и идем. Встретится река – переплывем (вернее, кто плавать умеет, переплывет), встретится пропасть – забросаем своими трупами. Главное, чтобы никто в поисках легкого пути не откалывался от стада – ведь в стаде и с обрыва сигануть не страшно. А то пойдут искать свою дорогу – сначала один, потом другой – так все и разбредутся. А поодиночке нам страшно. Поэтому так ненавидим мы выродков, что кричат: «Постойте, не прыгайте! В пяти минутах отсюда мост есть!» Мы-то знаем, что если каждый начнет ходить как ему вздумается, то стада нашего скоро не станет. Поэтому нас ведут, а мы идем. Недаром наши маленькие «жигули» потребляют бензина больше, чем их «мерседес». Это – аллегория. (2005)

*

Почему вот уже два века мы вновь и вновь хороним «загнивающий» Запад, а он все никак не «догниет»?

Русские не приемлют проблемности бытия. Для нас проблема – как проклятие, которое вечно и неустранимо через деяние. Если у общества есть проблемы, значит оно обречено. Если проект улучшения общества порождает какие-то новые проблемы, значит не следует ничего менять. Мы не решаем своих проблем, поэтому не верим, что кто-то может решать свои. Поэтому каждая проблема Запада – а проблем у Запада множество – кажется нам неисцелимым недугом. А Запад, если чем и велик, так это своей способностью перестраиваться и собираться для решения проблем. Если он утеряет это свое достоинство, то перестанет быть самим собой. Тогда его гибель будет вопросом времени.

И сегодня я вижу тридцать три причины, по которым Запад должен погибнуть. Но тем и отличается жизнеспособный организм от нежизнеспособного, что он вырабатывает иммунитет против всех болезней, даже и побывав перед этим на грани смерти. Поживем – увидим…

Об обществе следует судить не по количеству его проблем, а по его способности решать свои проблемы. (2005)

*

В общественном бытии человека нет ничего пребывающего – только вновь и вновь воспроизводящееся и, воспроизводясь, развивающееся. Поэтому ценно в обществе прежде всего не состояние в момент времени, а способность это состояние воспроизводить, одновременно разрешая его внутренние проблемы. Такое общество я называю способным к органическому развитию, и с точки зрения исторической, такая способность – высшая ценность.

В обществе существенно то, что веками воспроизводится. (2005)

*

Хорош или плох капитализм?

Капитализм оптимально соответствует сущности человека, каков он сегодня есть. Вместе с тем, капитализм генетически предрасположен к вырождению культуры, уничтожению природы и изоляции личности. Как хронический алкоголик, невзирая ни на какие лекарства, все равно возвращается к бутылке, так капитализм, невзирая ни на какие социальные реформы, постоянно чреват своими пороками. Может ли капитализм быть преодолен? Да, если возможно изменить природу человека. (2003)

*

Для наиболее скорого и полного своего развития любая сфера человеческого бытия (искусство, наука, экономика и т.п.) вначале требует своей автономности от других сфер [- автономности, позволяющей каждой части развиваться согласно своей внутренней логике]. Фрагментация человеческого бытия опасна тем, что разросшиеся сами по себе части перестают подходить друг к другу, и их соединение в тотальности целостного человеческого бытия становится проблематичным. Еще опасней подмена целостности доминированием какой-либо одной сильно развившейся сферы.

Но что есть тотальность бытия, а что узурпация бытия одной из его составных частей? Было ли средневековый образ бытия целостным, или это было доминирование религиозной сферы над всеми остальными сферами бытия? Мне кажется (именно только кажется), что вопрос религии касается до человеческого бытия во всей его целокупности, поэтому «религиоцентрический» модус бытия человека по природе своей обладает большей тотальностью, чем, например, «экономикоцентрический» модус.

Сегодня, когда отдельные сферы человеческого бытия достигли в своем развитии впечатляющих успехов, стал насущным вопрос о возрождении (на новом уровне) тотальности бытия. Без этого даже самые процветающие сферы обречены на кризис. Что же станет центром человеческого бытия в будущем?.. (2004)

*

Для того, чтобы быть всемогущим, мало иметь возможность распределять власть, надо еще распределять и вину с заслугами (безотносительно к реальной вине и заслугам). Если человек обладает всей полнотой власти, но не он, а какой-то объективный, пусть даже им же самим установленный, принцип определяет вину и заслуги, значит этот человек не всемогущ. Слово вождя должно стоять выше свидетельства реальности. (2006)

*

Жертвы, принесенные делу, привязывают к делу сильнее, чем что-либо иное. Это верно как относительно отдельного человека, так и относительно целого народа. Хотите прочно и надолго привязать народ к чему-то – заставьте его за это дорого заплатить. Надо только довести народ до первой жертвы – далее включится механизм неприемлемости «напрасных жертв», и старые жертвы станут залогом новых. (2005)

*

Первый признак разложения власти – когда инструменты властвующей воли обретают свою собственную волю. (2005)

*

Очень интересная мысль в «Люнь юй» II, 21. Каждый член общества, совершая должное на своем месте, становясь собой в соответствии со своей самостью, правильно выстраивая отношения с другими, тем самым уже участвует в управлении обществом, по крайней мере – в его организации. Ведь не мозг образует здоровую плоть человека, но каждая клеточка его тела.

Правда Конфуция в том, что в повседневной жизни каждого человека рождается порядок в обществе. В этом смысле каждый способен повлиять на улучшение общества, и не надо кивать на правительство и ждать какого-то чудесного преображения. Сперва сделай что должен сам, потом уж требуй того же от других, в т.ч. и от власти. У нас, русских, как раз с этим хуже всего. Но правда Конфуция – это не вся правда. Делая должное на своем месте, человек получает право требовать того же от власти и принимать непосредственное участие в управлении самому. (2006)

*

Каждое общество характеризуется определенным уровнем взаимного доверия своих членов, обеспечивающим возможность их совместной деятельности. Чем выше этот уровень, тем эффективная совместная деятельность членов, тем комфортнее социальное бытие.

Жулики извлекают выгоду из существующего в данном обществе уровня доверия, пока их немного. Когда количество людей, нарушающих негласную конвенцию о доверии сограждан друг к другу, становится больше определенного критического числа, уровень взаимного доверия в обществе падает, тем самым подрывая способность общества к созидательной деятельности. Комфортность социального бытия деградирует, монолитность общества нарушается, потенциал общества по разрешению своих проблем истощается. От этого страдают все, сами жулики в том числе. Последние, паразитируя на уровне доверия, присущем данному обществу, сами разрушают собственную среду. Существуют вирусы, распространению которых препятствует та скорость, с которой они разрушают организм-носитель. Жульничество подобно таким вирусам.

В любом обществе жулик, пока не пойман и не наказан, имеет преимущество перед добропорядочными гражданами. Но лишь добропорядочные граждане способны поддерживать и воспроизводить тот порядок, которым пользуется жулик. Сам жулик – чистый разрушитель, и когда он в конце концов разрушает порядок, то сам в первую очередь от этого и страдает. А воссоздать порядок могут только добропорядочные граждане, и то лишь в результате долгой и кропотливой работы по восстановлению взаимного доверия.

Насколько отсутствие доверия в обществе губительно для перспектив его развития, мы можем убедиться, взглянув вокруг себя.

Взаимное доверие – основа социального бытия, едва ли не самое ценное, что есть в каждом обществе. Оберегать его следует, как зеницу ока. (2005)

*

Угроза фашизма и прочих «измов» возникает тогда, когда плебеям позволяют иметь свое мнение раньше, чем научают их думать.

Демократия без дисциплины ума, без чувства ответственности, в т.ч. и ответственности за свои мнения, без стремления к знанию и пониманию экономических, социальных, политических и культурных процессов является питательным бульоном для популизма. La charogne.

Я бы изменил все конституции. Право участвовать в управлении государством должно основываться на способности делать это осмысленно. Критерий такой способности и следует внести в конституции. То, что человек родился, еще не дает ему права управлять. Надо потребовать от человека хоть какого-то минимума усилий по достижению определенного уровня образованности и сознательности. (2006)

*

Природное право человека, его право от рождения – величайшая ложь, которую можно помыслить. Право – это то, чего надо добиваться трудом, иногда борьбой, но прежде всего, непрестанной работой над собой. Человек обретает право, становясь человеком.

К человеку должны быть предъявлены требования. Перед человеком должны быть поставлены задачи. Человек должен удовлетворять определенному стандарту, чтобы квалифицироваться в качестве стороны Общественного договора. Человек должен быть больше, чем просто homo sapiens. Только подобная смена перспектив способна предотвратить разложение европейской цивилизации.

И в этом я не вижу унижения личности – совсем наоборот.

P.S. Европе нужна новая правая идеология, с одной стороны, мобилизующая, пресекающая потребительство, дармоедство и гедонистический индивидуализм, с другой – обладающая иммунитетом от фашизма и прочих плебейских штучек. Повышенная требовательность к личности, соответствующая высокому статусу личности в обществе – оптимальный вариант. (2006)

*

Будь моя воля, я бы ввел в демократиях образовательный ценз. Хочешь голосовать, тогда имей диплом или хотя бы пройди тест на вменяемость. Тем, кто лишился бы таким образом своего права участвовать в выборах, я бы даже заплатил отступные. Поверьте, так гораздо дешевле выйдет, чем потом мыкаться с теми, кого они навыбирают. И они сами, положив деньги в карман, были бы счастливы. Если эта идея вас шокирует, тогда уж будьте последовательными и, когда будет решаться вопрос о вашем здоровье, пригласите на консилиум, кроме врачей, санитаров, уборщиц и нянечек. Или свое здоровье вам дороже судьбы Родины? (2004)

*

В современной политике деление на левых и правых потеряло свою актуальность. Вместо него актуально различие между ответственными политиками как либерального, так и социалистического толка с одной стороны и популистами всех мастей – социал-популистами, национал-популистами, регионал-популистами, традиционал-популистами, etc., etc. – с другой. Одни ищут путей для развития и решения проблем общества в сфере реального, другие ищут власти – с различными целями: от тривиальной наживы до человеколюбивых проектов Великого Инквизитора, – прибегая к утопиям, фантастике и потаканию слабостям массового избирателя.

В условиях массовой демократии серьезным проектам, независимо от их содержания, все труднее воплощаться в развращенном обществе. Серьезные силы еще способны иногда побеждать на выборах, но практически бессильны что-либо сделать. А тем временем проблемы накапливаются. У Европы был огромный запас прочности, но и он когда-нибудь иссякнет. (2006)

*

(Читая Р.Бернса) У Бернса в стихах есть и философия. Показательно, что чаще всего это – мудрость человека маленького, но не слабого (как это нам непривычно!), непрерывно борющегося с жизненными трудностями и уверенного в своих силах, обладающего чувством собственного достоинства, но не наглого выскочки. Здесь нет замаха на переустройство общества в соответствии с какими-то идеями, здесь нет ожидания Царства Небесного на земле, это не квиетизм и не бунт. Это готовность человека бесстрашно встретить свою судьбу, по достоинству ценить все светлое в ней и всеми силами бороться с невзгодами. И при этом стараться творить добро. Какой пафос ответственности человека за свою судьбу! Какой пафос достоинства борющегося человека! В мировоззрении простого шотландца или англичанина нет ни революционного идеализма французов, ни мракобесного нео-романтизма немцев, ни самозабвенного фантазирования русских. И эта модель в конце концов победила – человек борющийся за свою судьбу оказался дееспособнее и жизнеспособнее человека рассуждающего, человека бунтующего, человека агрессивного и человека мечтательного. Маленький человечек, осознавший собственную ответственность за себя, оказался сильнее всех идеологических систем и проектов, как рационалистический, так и иррационалистических.

Мы, русские, так и не поняли, что подлинный европейский индивидуализм заключается более в личной ответственности за себя, чем в личном праве следовать только своим интересам. Антипод индивидуализма не мать Тереза, а колхозник. К сожалению, у нас никогда не было недостатка в «индивидуалистах» по части похапать чужое, но всегда недоставало тех, кто готов сам за себя отвечать.

P.S. Маленький человек с собственным достоинством и верой в свои силы – вот кто сделал Запад гегемоном мира, вот кто обладает иммунитетом против большевизма, фашизма и прочих «измов», играющих на ressentiment, страхах и комплексах. Маленький сильный человек. Его, как ржа, поедают сегодня комфорт, гедонизм и популизм. С ним закончится и западная цивилизация.

Маленький слабый человек либо мечтает о чуде, либо сбивается в стаю, чтобы у кого-нибудь что-нибудь отнять, либо ищет себе хозяина. В лучшем случае он ничто. В худшем – ему удается сделать ничто из всего. Маленький слабый человек хочет общего дела и общей судьбы, ибо не знает, как взяться за свое дело, и боится своей судьбы. Даже в массе, даже «всем миром» он не движет жизнь вперед – жизнь волочит его, как обузу.

P.P.S. Каждый муравей несет свою песчинку. Так вырастает муравейник. Благо для муравьев, что у них нет идеологов, которые пытались бы организовать всех, чтобы «всем миром» перенести разом весь муравейник. Вернее, муравьи слишком естественны и трудолюбивы, чтобы у них могло найтись место такому идеологу. Если муравью Бог дал понимание того, что ему следует делать для своего и общего блага, то неужто «венец творения» столь беспомощен, что ему, чтобы делать свое дело, обязательно нужно стадо? (2006)

*

Когда человек делает над собой усилие с тем, чтобы жить в соответствии с идеалами, это называется идеализмом; когда требует усилия от другого – это фашизм. Вот и вся разница. Одно и то же направленное вовнутрь и вовне имеет противоположные следствия. Из требования от себя любви к ближнему не родится ничего, кроме любви, требование того же от другого чревато праведным гневом и ненавистью. Иисус призывал своих последователей обращать заповеди на себя. Он запрещал судить. Он запрещал что-то от кого-то требовать. Есть идеалы и ценности, обращенные человеком на себя, и есть отношения этого человека с Богом. Все! Ты здесь ни в чем не участвуешь. У тебя есть ты, у тебя есть тот же Бог. Займись этим.

Весь ХХ век европейцев мучил идеализм, направленный вовне. Цинизм не выпил бы из Европы столько крови. (2008)

*

Ограничение рабочего времени идет об руку с развитием индустрии убивания времени.

Досуг не есть ценность per se. Досуг – только возможность, и, как всякая возможность, он предполагает ответственность.

Добровольно убивать время – какой ужас! Не лучше ли рабство у борьбы за существование?

Современный человек живет, чтобы убивать время. Современный человек борется за свое право убивать побольше времени. Vanitas vanitatvm! (2006)

*

Не существует единой политической свободы «для всех». Это фикция. Люди разные, и разные стороны их души желают для себя свободы. Сильный чувствует себя более свободным в республике, слабый – при самодержавном правлении. Ведь свобода от ответственности – тоже свобода. И свобода от заботы о завтрашнем дне. И свобода от нравственного выбора. И свобода не думать, которая столь же важна для одних, сколь для других – свобода думать. Строить идею демократии на стремлении человека к свободе, с философской точки зрения, было заблуждением – возможно, исторически плодотворным заблуждением. Свобода, как она сейчас понимается, взята из мироощущения одного класса одной эпохи. Сегодня, когда декларирован плюрализм точек зрения, эта ложь всплывает на поверхность. Человечку дают право хотеть для себя своего, и он захочет для себя «своей» свободы. (2006)

*

Отчего взрослеет ребенок? Наверное, и оттого, что очень хочет быть взрослым. Современная mass culture, напротив, культивирует в человеке инфантильность, пропагандирует тинейджерский стиль жизни, подростковое отношение к жизни.

В XIX веке и десятилетний мальчик хотел быть героем Плутарха или Шиллера – взрослым героем. Сегодня и сорокалетний дядя хочет вести себя, как тинейджер. И что-то в жизни от этого перекосило. И перекашивает все сильнее. Дети не хотят взрослеть – до самой смерти не хотят. А ведь детство – оно… ради взрослости, или я неправ? (2006)

*

Беда нашего времени заключается не в том, что наши возвышенные надежды рассыпаются при столкновении с жизнью, а в том, что они погибают так и не родившись, еще на стадии нашей подготовки к вступлению в жизнь. Будто бы сам смысл подготовки современного юноши к жизни и заключается в избавлении его от всякого рода «иллюзий», ненадежных надежд. В этих попытках предохранить себя от риска, являющегося неотъемлемым атрибутом любого высокого стремления, отражается плебейский дух нашей эпохи, эона Санчо Пансы. (2005)

*

Социальная идея основывается на представлении о естественных правах человека. «Вот я, и потому у меня должно быть то-то и то-то.» Список того, что должно быть, неуклонно возрастает. Но ничто не берется из ниоткуда. Если кто-то должен получить, кто-то должен и дать. Право одного есть одновременно обязанность другого. Раз у человека есть естественные права, значит, у него есть и естественные обязанности. Об этом почему-то забывают. Субъекты прав и обязанностей не совпадают в сознании большинства людей. У г-на Х нет работы, ergo г-н Y должен… Г-н N не получил образования, ergo г-н M должен… У г-жи А десять детей, ergo г-жа B должна… И никто не вспоминает об обязанности гг. X, N и A по мере своих человеческих возможностей не создавать хлопот для других. Именно по мере своих человеческих возможностей, ибо кто, находясь в здравом уме, потребует материальной независимости от ребенка, старика или инвалида? Но почему бы человеку вместе с минимумом прав не взять на себя и минимум обязанностей – хотя бы труд думать о своей судьбе? Получается, что безответственность одних ложится ответственностью на других, что право одних ущемляет права других.

Социальную идею не следует отметать напрочь. Общество не может быть стабильным и гармоничным без обеспечения минимального уровня социальной защиты. Но это должен быть не социальный идеализм, а социальный прагматизм. Помощь – это по определению то, что можно просить, но не требовать. То, что я беден, не должно давать мне особых прав. То, что я богат, не должно создавать для меня дополнительных обязательств, кроме тех, которые свободно признает за собой моя совесть. При современной демократии масс одинаковые политические права имеют те, кто содержит общество, и те, кто сидит у него на шее. При увеличении числа последних возникает опасность диктатуры нахлебников. Это очень пагубное явление. Общество должно создавать равные возможности и воспитывать человека так, чтобы он умел этими возможностями воспользоваться, но оно не обязано обеспечивать для всех и для каждого высокий уровень материального благосостояния (выше того санитарного уровня, который в интересах самого общества).

Сегодня у социальной идеи появилось еще одно оправдание. Законы капитализма уродуют человеческую личность, делают ее однобокой, подчиняя ее принципу бескомпромиссной эффективности. Ограничить гнет конкуренции и дать человеку возможность для гармоничного развития – вот то здравое зерно, что содержится в современном социальном обществе. Но, во-первых, это могут себе позволить только самые богатые государства, веками бескомпромиссной эффективности создавшие себе запас прочности (который, кстати, не бесконечен и быстро истощается в конкуренции с менее богатыми обществами). Во-вторых, это то благо, которое должно быть доступно всем членам общества, независимо от их благосостояния (у бедных нет на него эксклюзивного права).

Если 5 больше, чем 4, то минус 2 больше, чем минус 3. Если для тех, кто дает обществу, благом считается дать больше, то для тех, кто берет у общества, благом должно считаться взять меньше. Возможности должны быть равными, распределение должно быть естественным, т.е. основанным на законах рынка, общество должно обеспечивать неспособных трудиться и не давать умереть с голода трудиться не желающих, в идеале, оно должно также давать человеку возможность гармонично развивать свою личность. Сверх этого нет никаких прав и обязанностей – только просьба о помощи и добровольная благотворительность. (2005)

*

В цепь политического процесса бывают включены «полупроводниковые» решения, т.е. такие, которые невозможно отыграть в обратную сторону. Яркие примером политического «полупроводника» является популизм в любой его форме. Позвольте народу меньше работать за большие деньги, получать что-то задарма, считать что-то своим правом, и вам никогда не удастся отнять это у него, даже когда это будет разрушать экономический потенциал государства, ослаблять его политическую волю, предавать будущие поколения. Воздействие популистов на судьбы своей страны не ограничивается сроком их пребывания у власти – шрамы от их решений, а подчас и незаживающие язвы, навсегда остаются на теле государственности. И каждый, кто пожелает их уврачевать возвращением к разумному и возможному, будет неизбежно сметен развращенным народом. Таковы законы массовой демократии. Чтобы отменить популистские реформы, нужна революция или национальная катастрофа. Но кто способен совершить революцию, направленную против народа? (2005)

*

Демократия – это не просто власть народа, но сознательная и ответственная власть народа. Во все времена и у всех наций лишь часть народа была способна к осуществлению ответственной власти. В соответствии степени демократичности общества уровню его сознательности – залог жизнеспособности демократии.

Здоровая демократия способна к самовоспроизводству и расширению. Демократия воспитывает и поэтому способна включать в себя все новые слои общества. Таким образом, медленная экспансия демократии внутри общества не грозит его стабильности.

С другой стороны, принцип демократии требует доступ к власти для всех. Здесь и сейчас. Сегодня было бы трудно идеологически обосновать сегрегацию. Расширение доступа к власти далеко за пределы тех групп населения, которые способны к ответственному отношению к власти, неминуемо ведет к возникновению популизма – смертельной болезни демократии.

Таким образом, сущность демократии (принцип всеобщности) находится в противоречии с условиями ее выживания. Поэтому идеалистическая демократия быстро саморазрушается, тогда как прагматичная демократия никогда не приводит к полному осуществлению своих идеалов.

В целом, парадигмой для демократии является постепенное нарастание с последующим сваливанием в популизм и коллапсом. Следует отметить, что при прагматичном демократизме стадии медленного роста и стабилизации теоретически могут быть сколь угодно долгими. Однако, сам прагматизм лишен какого бы то ни было морального или идейного оправдания, поэтому рано или поздно идеализм восторжествует и вызовет форсированную демократизацию общества.

Общество же, решившее разом, без всяких на то предпосылок, внедрить демократию, ставит себя в ту точку кривой демократии, где она обрушивается вниз. Таким образом, поспешной демократизацией это общество лишает себя демократического будущего. Именно поэтому бесперспективен и даже вреден экспорт демократии.

Демократия – сложная система, способная не только к саморазвитию, но и к саморазрушению. (2003)

*

Упадок Запада проявится не как неспособность западных наций навязывать свою волю другим, но как неспособность этих наций иметь свою волю вообще – вследствие культурной атрофии. Запад рухнет, когда не сможет отстаивать свои культурные и этические ценности не вне, а внутри себя. (2003)

*

Для нас, русских, любой закон по определению глуп, ибо не приноравливается ни к конкретным обстоятельствам, ни к конкретной личности. Зачем ждать зеленого сигнала, если на дороге ни машины? Зачем соблюдать ограничения скорости, если ты хороший водитель? Или если у тебя уважительная причина спешить? Глупо! Но на этой «глупости» закона основывается общественный порядок. Сама сущность порядка заключается в неукоснительном исполнении закона, даже когда его требования невыносимо глупы. Эта невыносимость должна компенсироваться возможностью для общества изменять и упразднять законы, «глупость» которых переходит грань разумного.

Если мы хотим, чтобы в России когда-нибудь был порядок, нам нужно смириться с этим родом глупости как с неизбежной стороной формального права. Но, может быть, имеется альтернатива? Имеется. В рамках самодержавия не слепой к обстоятельствам и личностям закон, но вполне зрячая воля государя. Иначе говоря, при самодержавии дорожный полицейский сам определяет, кому с какой скоростью дозволено ехать, и какое нарушение правил извинительно, а какое нет. Такая система создает своего рода предсказуемость, а значит, и некоторый общественный порядок. И этот порядок может нравиться тем, кто предпочитает иметь дело с человеком [с его достоинствами и слабостями], а не с безликим принципом. Не лишен этот порядок и своеобразного равенства субъектов, только не перед законом, а перед неограниченностью воли самодержца. В этой системе нет лишь возможности для проявления человеком своей воли в изменении самого порядка. Самодержавие предоставляет человеку относительно большие возможности для лавирования внутри действительности, но не позволяет обществу влиять на изменение самой действительности. В этом его слабость – в его рамках общество лишено возможностей для органичного саморазвития. При самодержавии модернизация возможна лишь как искусственная, насаждаемая сверху, основанная на субъективном понимании нужд общества реформа со всеми порождаемыми ее искусственностью последствиями. Поэтому подчинение человека «глупости» законов – слепых, безличных, нечеловечных – в рамках правового, гражданского общества кажется мне наименьшим из зол. (2004)

*

Право – окостеневшая совесть. Обретая всеобщую форму, совесть мертвеет. Этим право вызывает неприятие. Но возможно ли заменить право живой совестью? Дело в том, что не существует «всеобщей совести». Совесть всегда индивидуальна, и индивидуальные совести отличны друг от друга. Таким образом, если декларировать всеобщее подчинение не праву, а совести (каждого своей), то один по совести и украсть не сможет, а другой и убийство оправдает. Поэтому, будучи в наивысших своих проявлениях бесконечно выше права, совесть все же не способна подменить его, ибо не имеет общей формы.

В западном обществе совесть заполняет пробелы права. Причем она имеет тенденцию омертвевать в праве. В России (возможно, как следствие традиционно несправедливого и очень часто просто нереалистичного права) совесть конкурирует с правом («не по закону, но по совести»), стремится занять его место. В этой борьбе авторитет права у нас гораздо ниже авторитета совести. Отсюда и хаос нашей жизни. Каждый живет «по совести» (по своей совести) и плюет на право. А совесть у всех разная… (2003)

*

Исторический урок Октавиана Августа по «стабилизации» в римской республике учит, что установление pax romana за счет унижения элиты общества, растления народа подачками и искоренения духа гражданственности, т.е. духа сопричастности к выбору судьбы государства, не могли не повлечь за собой, причем в очень скором времени, правлений Тибериев, Калигул, Клавдиев и Неронов, разгула Мессалин и Агриппин, перехода реальной власти к новым и еще менее стабильным элитам временщиков, бывших императорских рабов и силовиков из преторианских когорт.

Дух гражданственности – иммунная система общества. Он отторгает узурпаторство, и ни один узурпатор не добьется замирения общества, пока этот дух не ослабит. Но дух гражданственности защищает общественный организм еще от множества других недугов. Стоит ему ослабнуть, и организм начинает разлагаться прямо на глазах. Август сам видел, как лишенный своей естественной защиты организм республики капитулирует перед одной болезнью за другой. Совершенно в духе узурпаторства и авторитаризма он прописывал обществу искусственные лекарственные средства. Но ни одно созданное человеком лекарство не сравнится по эффективности с природным иммунитетом, а сила этого иммунитета была самим же Августом сломлена. О беспомощности «сильных» средств Августа и его преемников ярко свидетельствует Петроний. Когда в республике унижен дух гражданственности, ни усердное служение богам, ни поклонение статуям императоров, ни жесткие законы против распущенности, ни пропаганда величия империи, ни славословие, даже в исполнении таких гениев, как Гораций, не в силах остановить тления общественного тела. Когда чувство собственного достоинства senati popvliqve romani сломлено, res pvblica romana превращается в беспозвоночную медузу на пляже, медленно тающую под лучами солнца. (2004)

*

Капитализм – это соревнование, в котором чтобы не проиграть приходится бежать все быстрее и быстрее, и в конце концов все кроме бега перестает иметь значение. Причем одному бегуну остановиться невозможно – остановка означала бы для него полный крах, – остановиться могут только все вместе и сразу. (2003)

*

Три имманентных греха капитализма: 1) человек как средство, 2) Природа как материал, 3) культура как побочный продукт. (2003)

*

«Тратьте, тратьте, тратьте!» Искусно подогреваемая лихорадка потребления не только обеспечивает капиталистической экономике спрос на произведенные товары, но и снабжает экономику мотивированной рабочей силой. В этом смысле, потребление представляет собой краеугольный камень современного капитализма. Деньги, потенциально способные давать свободу, делают зомбированного потребителя рабом. (2003)

*

Русский человек – политэкономический партизан и макроэкономический саботажник, ниспровергатель теорий и гроза расчетов. Ты – св. Георгий, пронзающий копьем дракона рациональности, ты – Самсон, раздирающий пасть прогнозистам. Какой безумец решится уложить тебя в модель! Какой маг вычислит, в чем твой интерес! (2003)

*

Political correctness – идеологический антибиотик. Если им злоупотреблять, общество рискует стать стерильным, неспособным поднимать, обсуждать острые и неоднозначные проблемы. Если им совсем не пользоваться, общество рискует погибнуть от какой-нибудь нелеченой заразы. (2004)

*

Власть в Риме эпохи принципата носила ярко выраженный классовый характер. Диктатура опиралась на чернь и выражала интересы черни. Этим объясняется последовательная линия на уничтожение власти сената, в котором от первого Брута до второго наиболее полно реализовывался идеал аристократической республики с ее ненавистной черни жесткой военной и правовой дисциплиной. Этим объясняется та безнадежность, с которой позволяли себя истреблять одинаково ненавистные тирании и плебсу знатные роды – как бы не блудила и не безумствовала авторитарная власть, все же по духу она была черни ближе, чем «лучшие люди».

Аристократическая форма правления (за века ее база расширялась и размывалась, что шло Риму скорее на пользу, пока во II в. до н.э. демократизация не достигла уровня, вызвавшего эрозию самого республиканского устройства) сумела защитить Город от опасностей раннего этапа существования и создать огромную Империю. Последняя, свободная от внешних угроз за счет пространств и профессиональных армий, свободная от труда за счет дани со всего света, превратилась в своего рода «социальное государство» для римских граждан: плебс имел свои бесплатные «хлеб и зрелища» и поддерживал гарантировавшую их императорскую власть. В этой системе аристократия, несшая до того основные тяготы борьбы Города за существование – позже за господство, – стремившаяся управлять политическими делами Города и противостоявшая возникновению стоящей над законом и сословиями тиранической власти, стала практически бесполезной (из-за отсутствия внешних угроз) и ненавистной народу (из-за своей оппозиции «социальному государству»). Место родовой аристократии заняли выскочки, положение которых было по природе своей шатко, ибо зависело исключительно от благоволения и произвола часто меняющихся императоров. В конце концов, главной политической силой в обществе стала наиболее сплоченная часть черни – профессиональная армия. Такое общество, лишенное элиты, неспособное к политической инициативе и развращенное бездеятельностью и подчинением, могло существовать лишь в тепличных условиях pax romana. И действительно, оно развалилось от первых же серьезных ударов извне. Выжила лишь восточная часть Империи, менее пораженная паразитическим духом «социального государства».

Несколько максим, рядящихся в тогу исторических законов: 1) там, где государство становится империей, происходит интернизация противника, и с этим уже внутренним противником тирания справляется эффективнее, нежели основанная на законах республиканская власть; 2) там, где демократия перерождается в популизм, т.е. расширяет свою базу за счет слоев населения, неспособных ответственно (т.е. принимая во внимание последствия принимаемых решений и преодолевая, когда необходимо, свои сиюминутные желания и эгоистические интересы) и рационально (т.е. полагаясь более на разум, чем на фантазии и эмоции) осуществлять власть, лишь тирания способна примирить, вернее – подавить, конфликты интересов и противостояние верхов и низов. Тирания смиряет политические амбиции первых, но и неумеренные требования последних – социально-деспотическая власть максимально удовлетворяет паразитические и потребительские запросы черни за счет деятельных классов общества, сохраняя при этом минимальный уровень экономической жизнеспособности государства.

*

Достойно внимания то, что генетически принципат происходит от трибуната.

*

Когда читаешь Тацита и Светония, не покидает ощущение какой-то пустоты, за которой угадывается неназванный, но очень важный, можно сказать, главный, герой – popvlvs romanvs. Безвольный фатализм и апатия систематически истребляемой римской аристократии невозможно понять, не принимая во внимание негласный союз императорской власти с римским народом, вырождающимся в чернь. Императорская власть опиралась на народ так же, как на армию, заигрывала с ним, ублажала его, через раздачи хлеба и устройство зрелищ делилась с ним отнятым у элиты добром, по-своему даже боялась его. И Тацит, и Светоний находились в плену старого, аристократического мировоззрении, потому, наверное, и не разглядели этого центрального, хоть и безличного, героя римской трагедии.

[Римская чернь у Тацита и Светония – темная материя, невидимая, но очень ощутимая в своем влиянии.] (2004)

*

В основе демократической идеологии лежит вера в рациональность поведения человека. Человек рационален, совокупность людей, т.е. общество, имея свободу выражать свою волю через демократические процедуры, принимает рациональные, ведущие к оптимальному благу решения. Предположи мы на миг, что люди ведут себя иррационально, неспособны согласовывать свои интересы и, наоборот, способны действовать себе во вред, исходя из иррациональных мотивов, и идея демократии теряет свой блеск, свой флер «несомненного блага».

И тем не менее, в исторической перспективе европейская демократия оправдала себя. Дело в том, что она развивалась параллельно с ростом влияния класса буржуазии. Капитализм – это примат экономической эффективности. Экономическая эффективность, в свою очередь, требует рациональности (в этом сила и слабость капитализма) – и в мышлении, и в поведении. Следовательно, буржуазия, по определению, должна быть наиболее рациональным классом – иррационально ведущие себя буржуа проигрывали в конкуренции своим рациональным собратьям и вымывались из своего класса. Тут необходимо вспомнить, что изначально европейская демократия охватывала только класс собственников. Таким образом, победа демократической формы в Европе совпала с победой рационального класса капиталистических собственников над иррациональным (с экономической и политической точек зрения) классом собственников феодально-аристократических. В таком виде, при медленно расширяющейся в связи с развитием капитализма базе демократии, последняя действительно основывалась на «социальном рационализме».

Излом демократии произошел, когда из утилитарного механизма наиболее эффективного управления она превратилась в самодовлеющий принцип, в священную корову идеологии. И раньше утилитаристский характер демократии прикрывался (скорее бессознательно, чем наоборот) мифологией свободы. Отныне демократические ценности формируются в религию, их воплощение более не соразмеряется с критерием пользы и блага – демократия сама по себе благо. Отныне принципы демократии должны проводиться последовательно, следовательно, они должны распространяться на все общество, включая и те слои, обычное поведение которых частично или полностью иррационально. С этого момента демократия носит в себе свою погибель.

Демократия жизнеспособна лишь там и тогда, где и когда у власти находятся классы, характер социально-экономического бытия которых вынуждает их делаться прагматиками и рационалистами. Размывание социальной базы демократии иррациональным элементом неизбежно ведет к деградации самой демократии.

[Когда демократия стала идеологией, произошло ее грехопадение. Идеология — иррациональный элемент. Идеологизация демократии знаменует начало ее внутреннего разрушения.]

(2004)

*

Государство – это инструмент эксплуатации экономически активного населения экономически пассивным: в феодальной монархии экономически активное население вынуждено делиться плодами своего труда с военной аристократией, в социальной демократии – с массой безынициативных маргиналов. Грубо говоря, в рамках государства заключается и многократно возобновляется на скорректированной в соответствии с актуальным раскладом сил основе договор о том, сколько активная часть населения должна заплатить пассивной, чтобы та позволила ей нормально работать. Аристократическая республика является единственной формой, допускающей власть экономически активной части населения (на практике, часто реальной властью обладает лишь верхушка этой группы, а при вырождении республики аристократия сама выпадает из экономической деятельности). Пример – римская республика до окончания эпохи Пунических войн. В демократической республике (напр., в афинской демократии, поздней римской республике, современной Европе) наиболее активная в экономической сфере часть населения проигрывает люмпену в политическом весе (даже если последний и не осознает этого ясно) и покупает право на свое существование и деятельность различными видами подачек. Иногда экономически активному населению оказывается дешевле кормить банду головорезов, которая защищала бы его от непомерной алчности маргинальной массы. И это монархия. Маргиналы, в свою очередь, если начинают подсознательно ощущать, что из-за своей неорганизованности неспособны оттягать достаточную часть пирога, поддерживают установление тирании, основной [политикой] которой обычно является перераспределение богатств в пользу люмпенов и создание широких социальных слоев, экономически зависимых от нее (примеры – римский принципат, РФ).

Короче, либо богатые давят бедных, заставляя их пахать за кусок хлеба, либо бедные богатых, заставляя их делиться за просто так. Tertivm non datvr. (2004)

*

Когда демократия распространяется за пределы групп населения, ясно осознающих свои долгосрочные интересы, она становится полем для манипулирования общественным сознанием. (2004)

*

Делаясь из полезного установления идеей, из средства – целью, демократия подрубает собственные корни. В долгосрочном плане у демократии нет худших врагов, чем демократы-идеалисты и демократы-догматики. Демократические «принципы», безусловные и не подлежащие критике, обязательные к исполнению whatever the price – это ген самоуничтожения, заложенный в современных западных обществах. (2004)

*

Каждая эпоха имеет свои идеалы и свою реальность. Реальность – это правила игры, имеющие на определенном историческом этапе непреложность законов физики. Эти правила определяют выигрышный тип поведения и человеческие качества, необходимые для достижения социального успеха. Если сравнивать с Природой в целом, можно назвать способность человека играть по правилам своего времени адоптабельностью, а обладание соответствующими качествами – преимуществом в борьбе за выживание (причем не только на личном, но и на популяционном уровне). Конечно, логику общественного бытия нельзя свести к логике природной, но все же последняя присутствует в основе первой и пребывает с нею в динамических и диалектических отношениях.

Основным качеством, обеспечивающим индивидууму успех в капиталистическом обществе, является предприимчивость во всех ее проявлениях (как позитивных, так и негативных). Целый ряд иных человеческих качеств и способностей – от ума до бессовестности – может служить катализатором успеха, но без предприимчивости все эти достоинства и «достоинства» не имеют значения. Эта особенность капиталистического общества стала притчей во языцех в антибуржуазной par excellence европейской литературе XIX века. Как же так, – восклицал человек этого высококультурного века, – образованность, знание, ум, добрая воля, высокая нравственность и высокие идеалы, вера, стремление служить обществу, артистический талант и даже гений второстепенны для достижения успеха! Нечестность такого благородного возмущения заключается в том, что оно ставит на одну доску действительность и идеал. Честнее было бы посмотреть, приносили ли эти замечательные качества социальный успех хотя бы в одну из эпох, причем не в качестве исключения, а как правило, не посмертно, а прижизненно, и не в мифах, конституировавших идеалы для будущих эпох, а в современной реальности.

Чему пришла на смену предприимчивость? Преимуществу, даваемому «благородством» крови. А что было раньше? Доблесть. Вроде бы, звучит красиво. Но в те времена, когда доблесть имела значение, ее содержание еще не было окультурено, эстетизировано и прилизано. Оно включало в себя и храбрость, к которой в основном сводится современное представление о доблести, и физическую силу, и агрессивность, и беспощадность, и отсутствие сомнений, [и презрение к созиданию, и приверженность к отнятию по праву сильного]. А еще раньше залогом успеха были дикая сила и свирепость. До того – физическая выносливость. Скажите, в какую историческую эпоху натура поэтическая, созерцательная, творческая, погруженная в науку имела шансы на успех, если не обладала качествами, предписанными той эпохой? Да ни в какую! И необходимость «шустрить» в наше время ничем не хуже необходимости чуть что хвататься за меч и яростно вращать глазами в Средние века. Про бесперспективность положения людей из низших классов во все эпохи до XIX века я уже не говорю. Все остальное – миф и утопия. Безусловно, если сравнивать действительность с мифом, она всегда будет в проигрыше. Рыцари короля Артура по всем статьям превосходят пошлых буржуа. Однако, думаю, все скорее предпочли бы иметь дело даже с такими моральными чудовищами, как Сешэн или ангулемские братья-печатники, чем с встретить тех реальных храбрецов, что топили в крови города Сирии и Палестины или разбойничали по большим дорогам Европы.

Кроме типических качеств, необходимых для преуспеяния, каждая эпоха имела свою мораль и свой набор идеалов. Тут, конечно, буржуазное общество выглядит бледновато. Ее мораль минималистична, ее идеалы занижены. С чем это связано? Думаю, с тем, что по мере укрощения человеческой дикости (выражаясь поэтически – «страстей») уменьшается потребность в мощных сдерживающих ее механизмах. Система «мощный поток – мощные плотины» меняется системой «слабый поток – слабая плотина». Экономическая эффективность капитализма и заключается в том, что он позволяет достигать высокой продуктивности в системах с низкой энергетикой. Капитализм и пониженная энергетика общества – что первично? Трудно сказать. В организме одно прилаживается к другому, и все развивается вместе.

Почему именно XIX век столь остро поставил вопрос о несоответствии действительности идеалам?  Думаю, этому существует несколько причин. Во-первых, рационалистический утопизм века XVIII, его вера в возможность построения идеального общества силами разумного человека породили большие ожидания, которые не могли сбыться. Во-вторых, ход социально-политических изменений ускорился с конца XVIII века, радикальные перевороты стали происходить уже в пределах жизни одного поколения, что затруднило приспособляемость к ним индивидуального человека, повысило их травматичность. В-третьих, на рубеже эпох идеалы и мифы прошлого стали восприниматься как некогда действительно существовавшая реальность, с которой можно сравнивать современную жизнь.

И последнее. Во все времена наивысшего успеха достигали именно «шпильбрехеры» (царь Давид, Цезарь, Чингисхан, Людовик XI, Наполеон, Сталин, Гитлер). Можно сказать, что существует два типа людей: человек системообразующий и человек преступающий. Без добропорядочного следования правилам игры первого социальное бытие человека невозможно в принципе. Второй идет на риск и в случае успеха пожинает плоды добропорядочности первого. Шпильбрехерство оказывает на общество самое деструктивное воздействие. XIX век был отравлен примером Наполеона, породившим надежду на то, что ценою шпильбрехерства можно осуществить быстрое изменение мира к лучшему. Только примеры Гитлера и Сталина поставили в ХХ веке вопрос о приемлемости цены, а также принципиальной возможности чего-то конструктивного в рамках шпильбрехерства. Мелкое же нарушение правил игры существовало во все времена, и капиталистическая эпоха отнюдь не являет в этом исключения. (2005)

*

Быть нищим сегодня так же позорно, как было позорно быть слабым в Древней Греции или быть трусом в средневековой Европе. Ведь сила и храбрость в еще большей степени дар богов, чем в современном мире благосостояние. Сменилась историческая парадигма, могущество и процветание популяции стало в большей степени определяться ее экономической эффективностью. Сменились “value drivers”, идеалы же остались прежними, ибо глубоко укоренены в культуре. И эти идеалы, опираясь на свою высокую эстетическую ценность, борются с тенденцией к повышению эффективности, в которой проявляется воля популяции к могуществу в высоко конкурентном мире. Гомеровская мясорубка и бессмысленность рыцарских войн романтизируются, а расчетливость и кропотливость буржуа и common sense технократов шельмуются. При этом из виду упускается один важный момент: так же, как сила, мужество и беспощадность служили могуществу античного полиса, так же, как агрессивность, valor и honor служили могуществу феодальных родов и государств, точно так же трудолюбие, расчетливость, предприимчивость и ограниченность интересами делаемого дела служат могуществу современных наций. Быть сегодня нищим на шее общества – то же самое, что было некогда бежать с поля в разгар сражения. А тот, кто не в состоянии самостоятельно утвердиться в экономической жизни общества, – тот же раб, которого надо гнать в битву кнутом.

Короче: «Впавший в нужду человек покрыл свое имя позором…» И тогда, и теперь все одно: кто не был способен держать свое место в строю, тот стал рабом или бездомным скитальцем. Изменилось лишь поле битвы. Вместо того, чтобы, уподобляя себя Людовику Баварскому, рваться в сражения прошлого, лучше встречай лицом и во всеоружии вызовы современности.

P.S. При смене парадигм культура становится консервативным фактором, мешающим обществу максимизировать свое могущество в новых условиях. Не потому ли так часто смена парадигм происходит на фоне нашествия варваров?

Это не принижает ценность культуры – она лежит совсем в иной плоскости.

P.P.S. Романтизм – это аристократизм в упадке.

P.P.P.S. С поля битвы, оказывается, можно бежать не только назад, но и в прошлое.

P.P.P.P.S. [Неоромантизм и ностальгирующий идеализм сегодня – одна из масок трусости. У этой маски мужественный вид, но скрывается под ней дезертирство.] (2006)

*

В рамках жесткой иерархической системы у человека есть гарантированное место в обществе, пусть самое скромное, и гарантированное равенство в пределах своего сословия. Упразднение такого порядка вынуждает человека бороться за свое место в обществе, а также создает опасность того, что более успешные представители его социальной группы оставят его позади, иначе говоря, что он окажется «неудачником». Поэтому упразднение жесткой иерархии является столь болезненным для людей, не уверенных в собственных силах. «Страх неудачничества» порождает в них желание «обратного закрепощения», ибо раб по рождению не может считаться неудачником, особенно в окружении других совершенно равных с ним рабов. С унизительным положением гораздо легче примириться, когда оно объясняется внешними, «объективными» (часто считается, даже определяемыми божественным порядком вещей) факторами, чем когда за него несет ответственность сам человек. Поэтому столь ненавистно человеку, страшащемуся своей слабости, «общество возможностей» и так люб «жесткий порядок». (2004)

*

Существует две совершенно честных позиции: принимать законы реального мира и жить по ним или не принимать эти законы, но тогда и не требовать для себя преуспеяния в этом мире. Гордо отвергать законы реального мира, а потом предъявлять ему претензии и желчно завидовать преуспевшим есть начало страшных вещей.

Кто такой идейный фашист? Юродивый, возжелавший мирского успеха и предъявляющий претензии. Как много кругом фашистов, не подозревающих о том, что они фашисты. Даже среди интеллигентов и деятелей культуры. Ведь отвергать законы реальности и все же требовать для себя мирского успеха означает содействовать созреванию идеологии, которая попытается насилием сломить реальность.

Если ты стоишь на старте марафонского забега, но бегать не умеешь или не желаешь, единственный способ для тебя победить – это достать автомат и положить соперников. Все недовольные миром стремятся к тому же, пусть того и не сознавая. Еще раз: недоволен миром – живи по-своему, но тогда не жди в мире успеха, твой успех тогда не в миру.

Фашизм – это попытка мирского реванша юродивых. (2006)

*

Слишком поздно приходит к человеку мудрость. Только он начинает понимать, как следовало бы жить, а уже поздно. В юности знаешь, как надо было жить в детстве, в молодости – как в юности, в зрелом возрасте – как в молодости…

В этом отношении не так уж плох традиционный уклад. Он исходит из тысячелетнего опыта, предписывая человеку, что делать в детстве, что в молодости, что в зрелом возрасте и т.д. Тут не ошибешься. В традиционном обществе человек проживает свою жизнь без срывов, «как все». Выходит, что традиция обеспечивает усредненный результат. Природе это подходит. Но человек не хочет быть как все! Он хочет надеяться. Он хочет верить в исключительность своей судьбы. Когда у человека достает храбрости взять на себя риск и ответственность за свою судьбу, ломается традиция. Свобода не приносит счастья достижения – она приносит только счастье надежды, в лучшем случае – счастье борьбы. А также печаль разочарования, сожаление о бездарно прожитой жизни.

Не берусь судить, что лучше, но, несомненно, традиция гораздо гуманнее обращается с человеком.

P.S. Твое богатство не то, что ты сегодня имеешь, а то, на что ты сегодня способен, и это богатство стремительно истаивает.

P.P.S. Тому, что познается лишь на собственном опыте, научить словами нельзя – можно только заставить силой. Но «насилие мудрости» не должно быть субъективным волюнтаризмом воспитателей – только традицией.

Что лучше для человека: свобода или традиция? Что лучше для рода, популяции, Природы? Не имею ответа. (2006)

*

Почва – это привязанность к традиции. Привязанность эта игнорирует реальность сегодняшнего дня. Поэтому в эпоху стремительно возрастающего динамизма почва и реальность все более расходятся. Укорененность в почве не совместима с требованиями современности. Либо реальность вырывает человека из почвы, либо почва вырывает человека из реальности. Либо они разрывают человека. Упрямая почвенность в современном мире автоматически означает аутсайдерство. Любое отречение от реальности во имя чего бы то ни было – красивых идей, прекрасных желаний, возвышенных фантазий – есть путь к «мирскому» поражению. Но и беспочвенность для нас не удовлетворительна. Она отрывает человека от живых соков его культуры. Наверное, морфология, структура корней должна измениться, чтобы стать способной связывать сверхподвижную реальность со сверхинертной почвой. Или динамизм реальности снизится, и реальность сможет отложиться в новый слой почвы.

Представим себе изменение климата и затопление суши с ее растительностью. Травы должны превратиться в водоросли, либо обретя плавающие корни, либо удлинив свой стебель, либо научившись жить во мраке глубин. Если они не изменятся, то сгинут.

Вся история ХХ века есть история насилия человека над реальностью ради уюта бытия-на-почве, и насилия человека над собой ради бытия-в-реальности, причем первое стоило человеку значительно дороже. (2006)

*

Прямо перечисленное всегда ограниченно, как бы велико оно ни было; иное, косвенно определенное через прямо перечисленное, всегда потенциально бесконечно. Поэтому прямое определение всего дозволенного затрудняет деятельность и делает невозможным развитие, косвенное же, т.е. через определение недозволенного, превращает установление оптимального порядка в погоню Ахиллеса за черепахой. Идеалисты, добившись своего, получают нежизнеспособное, прагматики – вечную проблемность. (2006)

*

При равенстве прав и неравенстве способностей наибольшее равенство реальных возможностей достигается при сведении прав к минимуму. Классовое чутье черни – лентяев, недоумков, неудачников, робких – подсказывает ей, что чем меньше прав будет у гражданина – и сильного и слабого, – тем меньше будет различие в положении между чернью и сильными членами общества, ибо последние умеют реализовывать свои права, извлекать из них выгоду, а первая – нет, и, значит, чем больше у граждан прав, тем сильнее социальное неравенство. Поэтому охлократия (демократия масс) всегда есть лишь переходная форма от рациональной демократии (власти ответственных и здравомыслящих классов) к тирании.

Плохие, жмущие, натирающие кроссовки способны до некоторой степени уравнять олимпийского чемпиона со страдающим одышкой физкультурником. Так заинтересован ли последний в том, чтобы обувь была удобной? (2005)

*

Объединение слабых способно создать только деструктивную силу, но никак не креативную. Креативная сила возрастает только в объединении сильных. (2004)

*

Диктатура сильных – это когда если экскурсия назначена на 9.00, автобус отъезжает от гостиницы в 9.05. Диктатура слабых – это когда до 10.30 ждут самого последнего из опоздавших, это когда те, кто приходит вовремя, всегда в проигрыше. (2004)

*

Что такое общественная система? В конечном счете – правила игры. Качества, которыми нужно обладать, поведение, которому нужно следовать, поступки, которые нужно совершать, чтобы быть «хорошим» членом общества и чтобы преуспевать в рамках своей роли, определенной правилами игры, которые присущи данному обществу. Что такое революция? Это когда часть общества (не обязательно большая, не обязательно лучшая, не обязательно наиболее активная) ощущает неудовлетворенность старыми правилами игры, упраздняет их и заменяет новыми. Отныне иные качества считаются наиболее ценными, иное поведение правильным, иные поступки заслуживающими поощрения. Что такое реакция? Это нежелание части общества (часто большинства) жить по новым правилам – обычно оно объясняется инерционным характером механизма приспособления человека к правилам игры. Во время революций людям свойственно наивно верить в то, что жизнь можно улучшить, ничего не меняя в самих себе. Нет ничего более далекого от действительности. Революция в первую очередь ломает систему ценностей и требует от человека выработки в себе новых качеств. Революция погружает человека в совершенно незнакомую ему среду. Реакция – это попытка человека сбежать из незнакомой среды в знакомую. (2004)

*

“Wuerde der Frau” Шиллера (NB!). Наивно? Да. Идеализирует? Да. Но имеет отношение к реальности? К поверхностной, пожалуй, нет, а вот к глубинной – еще как имеет. Два начала: мужское и женское, авантюристическое (экзистенциально) и консервативное, агрессивное и умиротворяющее – их соединение создает полноту бытия, удерживает мир от распадения в хаос. Чрезмерное преобладание одного из начал искажает миропорядок.

Это очень современно. Фаустовская цивилизация вообще основана на преимущественно мужских началах. Этот перекос был окончательно узаконен эмансипацией, сделавшей мужское начало эталоном (чисто фаустовское явление!). Дав женщине якобы-силу вместо якобы-слабости, у нее отняли ее подлинную силу, заключавшуюся в ее космической роли противовеса сильной, грубой, амбициозной маскулинности. Теперь женщина просит себе победы над мужчиной у мужских же божеств. Миропорядок перекосило. Все пассажиры лайнера перебежали на один борт, корабль накренился, палубу захлестывают волны. Мужские тенденции развиваются и переразвиваются, и нет им противовеса. Иное силы – слабость: таков принцип гармонии. Иное силы – другая сила: таковы реалии современности. И когда женщина – консервативное, примиряющее, связующее начало – перестает быть женщиной, тогда и мужчина перестает быть мужчиной (самец homo sapiens стал мужчиной, защищая живот своей беременной самки), взрослый перестает быть взрослым, а ребенок – ребенком, вернее, ребенок вообще перестает рождаться. Шиллер увидел подлинное достоинство, подлинное величие женщины в том, к чему относилась с пренебрежением маскулинная фаустовская цивилизация, – в поддержании мировой гармонии через уравновешивание тех чисто мужских качеств, в которых маскулинная фаустовская цивилизация однобоко видела все величие и достоинство.

Кроме того, стихотворение Шиллера, хотя и нереалистично, но все же прекрасно, а все прекрасное обладает способность воздействовать на реальность. И прекрасное, на самом деле, столь могущественно, что от его  благотворного воздействия никак не спастись, иначе как его (прекрасное) не замечая. Не видеть прекрасное – единственный способ оставить мир таким, каков он сегодня есть. К сожалению, этим способом хорошо научились пользоваться.

P.S. Феминизм – это радикальная форма мужского шовинизма, настолько неумеренная, что даже от женщины требует стать мужчиной, чтобы подтвердить свое достоинство.

P.P.S. Меня не возмущает проникновение женщины в доселе мужские сферы деятельности, меня пугает исчезновение из мира женского начала. (2006)

*

Вера в долг позволяет принимать жизнь во всей ее целостности, со всеми ее радостями и горестями.

Отсутствие веры в долг чаще всего замещается совершенно безосновательной верой в возможность составить жизнь из одних радостей, вырождающейся в лихорадочную и тщетную погоню за счастьем. В результате – целостность жизни разрушена, естественный ритм жизни сбит, ни цветов ни плодов, ни любви ни оргазма, и главное, весьма сомнительный прибыток счастья.

Отрицая выводы Ницше, совершенно согласен с его логикой: главное – вера и ее ценность выстраивания судьбы человека, народа, Человечества. Невозможно обрести семейное счастье, не веря в семью. Вера в семью порождает внутренний долг перед семьей. Исполнение этого внутренне укорененного долга продолжает давать человеку счастье, даже когда острая фаза любви миновала. Если нет веры в семью, жизнь превращается в нескончаемую охоту за любовью – в лучшем случае – или за оргазмом – в худшем. Абстрактно вера в любовь и вера в семью равноценны, но какая из них обладает большей ценностью для выстраивания человеческой судьбы, воспроизводства народа и общества, развития Человечества?

Современное европейское общество – общество «вечной весны» в теплице, весны искусственной и пустоцветной. На этом фоне приятие целостности жизни в поэзии Шиллера выглядит особенно здоровым и полнокровным. Главное, что привлекает меня в этом поэте, – это его способность сказать миру и жизни «да», не пряча от взгляда их изнанку. Сделать это позволяет ему вера в освященный Небом долг, и можно не разделять его веру, но невозможно не восхищаться тем миропорядком, что он выстроил на ее основе. (2006)

*

Идея социальной реформы. Я бы устроил пенсионную систему таким образом, чтобы сверх небольшой базовой пенсии человек получал надбавку, соответствующую не столько уровню его трудовых доходов в пору активности, сколько достижениями его потомства. Это подтолкнуло бы людей в правильном направлении: хочешь обеспеченной старости – занимайся не собой, а своими детьми.

Разводя собак, мы понимаем всю важность качества потомства. Чтобы попасть в элиту, собаке нужно иметь в добавок к собственному экстерьеру еще и выдающихся щенков. А для Человечества, для цивилизации, для нации, наконец, разве качество потомства не важно?! Уж коли пропал в цивилизованном человеке родительский инстинкт, то надо его хотя бы материально заинтересовать в воспитании своих детей. Ведь всего несколько хорошо образованных поколений подряд (я имею в виду общую образованность, включая сюда и нравственное воспитание) могли бы существенно изменить мир. Нет, вопреки тому, что нам нашептывает гедонизм, и тому, чего от нас требует капитализм, воспитание детей – это не мелочь, а вопрос первостепенной важности. (2004)

*

Бессилие и безбожие породили примат чувства над долгом. Примат чувства над долгом породил развод. Развод поставил женщину в ненадежное положение. Раньше брак не гарантировал женщине счастья, но гарантировал более или менее обеспеченное будущее для ее детей. Теперь брак не гарантирует ей ни того, ни другого. Женщина, решившая всецело отдать себя семье, в случае развода после многих лет брака, остается одна, без поддержки и без профессиональных перспектив. Таким образом, женщина, ориентированная на семейную жизнь, подвергает риску себя и своих детей. Таким образом, институт развода вынуждает женщину стремиться к самостоятельности [а воспитание заставляет ее верить, что таково только и может быть ее желание].

В мире, где развод сделал семейную жизнь ненадежной, девочка с самого раннего детства должна воспитываться самостоятельной. Сегодня ее готовят прежде всего не к супружеству и материнству, а к профессии и карьере. Но карьера значит конкуренция. С самого детства мальчики и девочки приучаются смотреть друг на друга не столько как на потенциальных будущих партнеров, сколько как на потенциальных будущих соперников. Это в корне меняет психологию отношений между полами, и, насколько мне известно, ни одно общество не знало доселе такого явления.

Итак, в современном мире женщина вынуждена делать карьеру и вынуждена, делая карьеру, соперничать с мужчинами. Оставив в стороне весь феминистский бред, признаем, что, несмотря на формальное равноправие и одинаковые с мужчинами способности, женщина a priori находится в невыгодном положении. Прежде всего, женщины рожают, а мужчины – нет. И в этом, кстати, нет никакой нашей, мужской, вины. Выпадение из карьеры минимум на год, максимум на несколько лет способно как минимум замедлить, как максимум разрушить даже самую успешную карьеру. Отсюда множество «деловых женщин», рожающих своего первенца в сорок. Отсюда множество женщин не рожающих вообще. Женщина вынуждена делаться самостоятельной, чтобы гарантировать обеспеченность своих детей, и в порыве к самостоятельности часто совсем отказывается их иметь. Это извращение самостоятельности, но извращение, органично вырастающее из борьбы за самостоятельность и даже практически неизбежное. Отсюда вырождение цивилизованных народов – народов, нарушающих законы Природы.

Природа или Бог создали мужчину и женщину равными. Равными, но не одинаковыми. Женщине природой предначертано рожать и заботиться о потомстве, мужчине – оберегать и обеспечивать женщину и потомство. Женщины рожают, а мужчины – нет. И с этим ничего не поделаешь. Беременная женщина уязвима и нуждается в защите. И с этим приходится мириться. Только обеспечиваемая материально мужчиной, женщина способна качественно заботиться о детях, растить их. Кто-то с этим захочет поспорить, но это все-таки именно так. А популяции (нации, общества), восстающие на Природу, не имеют шансов на выживание.

Если мужчины в чем-то и виноваты перед женщинами, то только в том, что, будучи по преимуществу творцами культуры, они выпятили героику мужской деятельности и почти что проигнорировали героику материнства. Это ложь, ибо пафос женщины-матери ничуть не ниже пафоса мужчины-деятеля, и самоотверженность мужчины-воина ничем не больше самоотверженности женщины-матери. Эта ложь из культуры прошлого, к сожалению, перекочевала в нынешнее бескультурье. Единое божество современной религии – Успех – имеет ярко выраженные мужские черты. Царит иллюзия, что он может быть достигнут только в «мужской» сфере деятельности. «Женская» сфера – материнство, семья – не признается легитимным путем к его обретению. Хуже всего то, что сами женщины купились на эту ложь.

Величайшим заблуждением нашей цивилизации является мнение о том, что лишь в традиционно мужской сфере деятельности может личность достичь полной самореализации. Это глупо. Непонятно, почему наука, бизнес и война считаются более подходящим полем для реализации личности, нежели рождение и воспитание нового человека. Непонятно, почему, воспитывая чужих отпрысков в школе или университете, человек «реализует себя», воспитывая своих детей дома, — нет. Нигде ложь цивилизации не проявляется так очевидно, как здесь: во главу угла ставится фикция успеха, а не подлинная забота о живом человеке.

Как бы то ни было, женщины захотели и добились права реализовывать себя на мужском поле. Здесь, дабы преуспеть, они вынуждены доказывать, что они лучшие мужчины, чем сами мужчины. Здесь, чтобы победить, они должны демонстрировать такие типично мужские качества, как, например, агрессивность или имперсонализм в общении. Рассматривать другого человека не как цель, но как средство для реализации собственных целей – это тоже раньше было только нашим, мужским.

Последние годы стали свидетелями настоящего культа женской агрессивности. Почти в каждом фильме женщины самоутверждаются, избивая мужчин руками и ногами, стреляя в них из всех мыслимых видов оружия. Образ трогательной, беззащитной девушки канул в Лету. Социальный спрос вывел на экран независимых, самоуверенных и агрессивных героинь. Но в живом организме все взаимосвязано, и изменение в требуемом поведении не может не приводить к изменениям физиологическим. У гиен, где в ходе эволюции самки добились того доминантного положения, о котором мечтают сегодня самки homo sapiens, сдвиг в поведении в пользу активности и агрессивности привел к сдвигу гормональному. Повышенное содержание мужского гормона в крови вызвало формирование у самок гиен фальшивого пениса. Плата за успех – многие молодые гиены-самки погибают при первых родах от застревания плода или от разрыва этого новоприобретенного органа. Не к тому ли устремились европейские женщины? Но даже если до биохимических изменений еще далеко, изменения психологические уже более чем очевидны.

Изменение женщин не могло не привести и к изменению мужчин. Активные, агрессивные, независимые, настроенные не на мир, а на войну женщины порождают пассивных, инфантильных и безответственных мужчин. Отказ женщины от своей роли и ее претензии на роли мужские сделали неопределенной мужскую роль в обществе. Столь же неопределенным и непонятным стало и отношение мужчины к женщине и семье. Общество дестабилизируется, разбалансируется, отношения в нем делаются непредсказуемыми. Роль матери остается мало престижной, роль же отца совсем исчезает. В любви роли мужчины и женщины настолько запутались, что все сводится в конце концов к одному техническому половому соитию, где роли еще более или менее ясны. [Таким образом, теоретическая возможность развода сделалась self-fulfilling prophecy.]

Что же дал развод Человечеству? Свободу и независимость индивида? Но откуда взялась эта свобода? Природа требует от человека не свободы, а исполнения своего биологического долга. За ослушание она мстит – причем, мстит не индивиду, а всему биологическому виду. Неугодна такая свобода и Богу. И Бог тоже ставит долг выше чувства. Так что же такое наша современная свобода? Своеволие. Своеволие, попирающее и законы Природы, и волю Бога. Своеволие, наказуемое и в этой и в той жизни. Свобода стала у нас независимостью от долга. У этой свободы не может быть будущего.

*

Существует «биологический долг», и человек имеет право им пренебречь, только если им руководит долг более высокий. (2003)

*

В современном западном обществе, где любой бунт немедленно интегрируется в систему и вырождается в китч, самым парадоксальным образом бунт = конформизм, и бунт против бунта, который = конформизму, в свою очередь, = бунту.

Какой-то бессодержательностью веет от современного бунта. Это бунт «против» с неясными или откровенно утопическими «за». Это много неудовлетворенности и мало идеала. Это бунт, который жив только благодаря сопротивлению ему – уберите сопротивление, и от бунта останется пшик. Хочешь спать с девочками? – Пожалуйста. Хочешь спать с мальчиками? – Пожалуйста. Хочешь спать с бегемотом в зоопарке? – Да ради Бога, если сможешь. Хочешь вообще ни с кем не спать? – Дело твое.

Не поиск свободы опасен системе, а поиск того, ради чего можно было бы своей свободой пожертвовать. Подчинение чему-то, систему трансцендирующему, было бы подлинным бунтом. Но что трансцендирует систему? Она кажется всеобъемлющей. Она кажется способной все всосать в себя. Величайшей ошибкой и трагедией была бы жертва своей свободой чему-то, что систему не превосходит.

Интуитивно я чувствую, что культура в высшем смысле, трансцендирующая утилитарность и способная к созданию альтернативных ценностей, и есть настоящий бунт. Однозначно, подлинная любовь всегда была, есть и будет бунтом против любой системы. Но можно ли на их основе создать нечто исторически жизнеспособное? Сомневаюсь (сущность материального бытия человека противилась бы этому). Однако, с их помощью можно хотя бы защитить свою личность. (2004)

*

Подлинная политкорректность заключается не в том, чтобы не говорить того, что думаешь, но в том, чтобы подчеркивать, а прежде всего – понимать это самому, что твое мнение субъективно и вполне может оказаться ошибочным. (2004)

*

Пророчество. Вакцина ужаса, введенная в кровь европейца Второй Мировой войной, на наших глазах утрачивает свою действенность – и у нас, и на Западе. Все более и более люди дозволяют себе предаваться духу жлобства. Все больше и больше политиков, готовых на этом играть. Себялюбие, помноженное на «обиженность», в степени «праведности». Негодование, готовое при малейшей неудаче перерасти в ненависть. Грядет война. Неважно кого с кем. Когда нарастает направленное на других недовольство, которое уже не сдерживается страхом хаоса, срыв неизбежен. Люди вновь перестают бояться ненавидеть. Распахнуты ворота перед злом. (2007)

*

Широкое определение фашизма.

Идеократический (основанный на идеологии), а следовательно, экономически неэффективный строй, скрывающий свою неэффективность за мобилизационной риторикой, а значит, постоянно генерирующий (в реальности или воображении) внешних и внутренних врагов. Каковы бы ни были изначальные интенции этого строя, кончается все неизменно войной, ибо в какой-то момент масштаб неэффективности начинает требовать не слова, но дела.

Понятие «фашизм» слишком привязано к своим историческим формам и одиозным персоналиям. Это мешает понимать его непреходящую сущность. (2008)

*

Фашизм – это патриотическое spielbrecher’ство. Когда правила игры не имеют значения. Когда есть нечто значительно более ценное, нежели правила. Когда нарушение оправдано. Когда нарушением можно даже гордиться, если оно «во имя».

Соблюдать правила тяжело. Нарушать – легко. Девальвация правил игры открывает дорогу в бездну. «Нация превыше всего» есть начало конца самой нации.

Римская Республика была обществом жестким, но это общество жило по правилам. Римское общество боготворило патриотизм, но оно никогда не позволило бы поставить его выше закона.

Играть не по правилам – обычай не господ, но рабов. Оправдывать свое нарушение чужим нарушением, свою низость чужой низостью – холопство. Это ли рыцарский дух? Таких бьют по хребту мечом в ножнах. Рыцарь одерживает победу не ценой отказа от своего рыцарства. Вы скажете, так не победить? Слабому не победить.

«Они жульничают, они нарушают правила, а мы чем хуже?» – Будете хуже, если захотите быть такими же. Ибо сознательное spielbrecher’ство в стократ более разрушительно наивного эгоизма с его наивной несправедливостью.

Того, кто поощряет нарушение правил игры, того, кто оправдывает недостойное поведение любовью к Отчизне, в Риме сбросили бы с Тарпейской скалы. Оттого и просуществовали тысячу лет.

Низкие люди проповедуют низменный патриотизм. Сильный побеждает по правилам. Это слабому нужны «возвышенные» оправдания. Тошно! (2009)

*

Тяжело жить в мирное время. В мирное время каждый ответственен за свою судьбу. В мирное время каждый должен делать свой выбор. В мирное время конкурируют не государство с государством, не толпа с толпой, а человек с человеком. Твой сосед преуспел, а ты – looser. Дома жена и дети, а у тебя нет работы. В мирное время ты один на один со своими проблемами. Какой стресс!

Жизнь скучна и рутинна. Мелкие цели буржуазного общества отвратительны. Утерян смысл жизни. Война романтична хотя бы потому, что за цели там люди платят кровью. Это возвышает цели. Люди, уставшие от пошлости повседневного бытия, тоскуют по войне.

Единственная вакцина от желания повоевать – боль войны. Эта боль действенна в воевавшем поколении и у их детей. Затем ее сила ослабевает.

Я жду Третьей Мировой не из каких-то геополитических предчувствий. Я просто вижу, как по всему миру людям срывает бошки от желания повоевать – желания подсознательного, от чего с ним еще труднее справиться. Война решит слишком много их проблем. Мобилизация уравнивает. И ты, и твой удачливый сосед становитесь в одну шеренгу, а о ваших семьях берет на себя заботу государство. Вообще, о тебе начинают «заботиться». Ты воюешь, а за тебя думают и снимают с тебя все бытовые проблемы, от которых весь стресс. Вместо тщетного копошения во множестве мелких и, тем не менее, неразрешимых проблем – героика борьбы за святое дело.

Повсюду выплыли наверх популизмы националистического толка. Повсюду люди пестуют свой гонор. Они не чувствуют, что за базар придется отвечать. Они забыли, как из искры возгорается пламя. Боль войны для них что-то теоретическое. Они готовы рискнуть мирной повседневностью, которую больше не ценят. Подсознательно они желают избавиться от проблем, с нею ассоциируемых. Сегодня слишком многие внутренне жаждут войны, чтобы ее не было. Людям нужно кровопускание, чтобы они вновь научились ценить мирную повседневность.

Вспомним, как жаждала войны интеллигенция Серебряного века. Вспомним, какое брожение было во всей Европе накануне Первой Мировой войны. Сегодня война – товар, на которую есть спрос. А значит, будет и предложение. (2009)

*

Каковы предпосылки превращения революции в кровавую бойню? Разрушение духа общечеловеческой солидарности в отношениях между различными группами внутри одной нации. Такие чувства, как сострадание, милосердие и т.п., сохраняются в пределах каждой из групп, но более не распространяются на «чужих», «ненаших». Возникновение «своих», «наших» неизбежно ведет к тому, что отторгнутые чужаки перестают восприниматься как люди, как себе подобные, заслуживающие человеческого отношения. Такой раскол возникает не в один день. Трудно переоценить его значение в качестве объективной предпосылки террора. Нелегко мобилизовать массы людей на совершение откровенных, осознанных и ничем не оправданных злодеяний против себе подобных. Но если человек может совершить зло в отношении тех, кто добра «не достоин», кто чем-то «виноват» и потому зло против него «не считается» («ненаши» своей «виной» как бы сами исключают себя из числа «людей»), короче говоря, в отношении тех, в ком не видишь человека, и одновременно быть добрым, сострадательным, милосердным в своем кругу, среди «наших» («людей»), тогда бойня может стать поистине массовой и беспощадной.

Разные причины (в т.ч., и умышленные действия политиканов) могут способствовать возникновению раскола в обществе, но сам раскол является sine qva non любого террора и любой гражданской войны.

Здоровый плюрализм в обществе – это когда в противнике видят человека с иными, пусть даже враждебными, взглядами. (2005)

*

После того, как «Бог умер» и перестал быть фокусом сознания и бытия человека европейской культуры (не только прямой атеизм, но и просто вытеснение религии на периферию человеческого бытия, равносильно гибели Бога), этика потеряла твердое основание. Центр системы нравственных координат утратил свой абсолютный и определенный характер. Существует две альтернативы в организации и оформлении возникшего этического хаоса: 1) признание относительности, полицентризма системы нравственных координат с принципиальной равноценностью и равноправием всех возможных точек отсчета; 2) волевое (и волюнтаристское) установление центра системы координат, соответствующего господствующему мировоззрению и идеологии, с декларированием его абсолютного характера. Возможности первого пути отражены в идеях определенного направления гуманизма и реализуются в либеральных режимах западных демократий. Недостатком этого пути является относительно слабая организующая сила, вследствие чего для преодоления нравственного хаоса требуется значительный личный вклад каждого человека, осуществляемый в форме морального выбора. Мало того, что западный человек в своей массе весьма часто оказывается не на высоте требований, предъявляемых такой системой, но эта система к тому же по определению нестабильна и должна ежедневно, ежеминутно воспроизводиться новыми моральными выборами людей. Это как бы полет над пропастью нравственного хаоса, требующий от индивидуумов непрерывного морального усилия. И при этом, то здесь, то там хаос прорывается в жизнь и угрожает затопить ее. В таком мире человек не ощущает прочных основ. Он чувствует постоянное напряжение и беспокойство, утомлен непомерной ношей моральной ответственности. Неудивительно, что в таком мире неизбежны частые срывы в аморальность, даже формирование культа аморальности.

Второй путь происходит из стремления заполнить вакуум, возникший после ухода или сильного сжатия религии, и восстановить целостность человеческого мировосприятия. Он осуществляется в тоталитарных режимах, где ему часто придается пафос борьбы с нравственным хаосом. Центральная идея (система идей) данной идеологии объявляется абсолютным началом системы нравственных координат, и отныне все этические проблемы рассматриваются исключительно в этой перспективе. Мораль упрощается, конкретизируется, лишается проблемного характера и делается прикладной. Общей морали, абстрактной морали, морали как проблемы более не существует. Все вопросы, не укладывающиеся в эту идеологизированную мораль (пролетарскую, расовую, мессианско-националистическую), перестают существовать. Любая проблема просто разрешается в свете представлений о смысле существования и задачах человека (народа, нации, церкви), диктуемых данной идеологией. Действительно, какие сомнения могут быть, когда речь идет об участии каждого в осуществлении великой и священной миссии, будь то мировая революция, самоутверждение самой чистой расы или спасение самого чистого христианства. Все иные соображения и возражения, находящиеся вне основной линии такой «специальной», «служебной» морали кажутся смешными и достойными презрения. «Как вы не понимаете! У нас такие идеалы! У нас такие цели! О какой безнравственности можно тут говорить! Все это так мелко и несущественно по сравнению с нашей миссией!» Возникает даже пафос аморальности, отметания всякой морали, которая не служит «великой цели».

Тоталитарная система морали имеет то достоинство, что она проста и не налагает на каждого человека чрезмерного бремени морального выбора. Проблема в том, что она оказывается неспособной разрешать и чаще всего просто игнорирует все этические проблемы, существующие вне фокуса данной идеологии. Хуже того, когда идеологизированная мораль тоталитарного общества все же обращается к этим проблемам, они разрешаются самым причудливым и непредсказуемым образом. Где-то в произвольно выбранной точке этического хаоса создается твердь абсолютной и непререкаемой морали, но все это только за счет отказа от попыток организовать и оформить все остальное пространство, отказа даже признавать за пределами ограниченной этической определенности существование бесконечной этической проблемности. К чему это приводит? К неимоверным искажениям человеческого бытия и деформации человеческой личности. Такая однобокая и неспособная к саморазвитию конструкция исторически всегда оказывалась неспособной долгосрочно выдерживать на себе груз проблем человеческой личности и человеческого общества. (2004)

*

Еще раз о фашизме.

…Как только любвеобильный ангел указывает перстом: вот добро, а вон его «враги», недостойные ни любви, ни добра, – знайте, это дьявол искушает вас. Ад полон грешниками, служившими ненависти во имя любви. (2004)

*

Фашизм так же логически выводится из простого разделения на «наших» и «не-наших», как вся политэкономия Маркса из концепции прибавочной стоимости. (2004)

*

Существует феномен «спирали неэффективной власти». Неэффективность провоцирует кризис, который оправдывает «усиление» власти, что в свою усиливает неэффективность и углубляет кризис. Теоретически, эта спираль может продолжаться бесконечно, практически она обрывается катастрофой. (2004)

*

Самое мощное оружие [авторитарной] власти – меч, которым от общего, единого, солидарного «мы» народа отсекаются «они». (2004)

*

Чем власть монарха отличается от власти узурпатора? Монарх может себе позволить быть милосердным (к вящей своей славе), узурпатор – нет. Власть узурпатора зиждется на ежеминутной готовности его рабов без всякого приказа сорваться и разорвать любого несогласного. Именно знание того, что малейший бунт будет подавлен, держит в узде подданных. Незлопамятность и милосердие со стороны узурпатора вызвали бы всеобщее смятение и замешательство. Рабы не знали бы, будет ли одобрена в каждом конкретном случае их холопская жестокость по отношению к «врагам» узурпатора. Подданные не знали бы, насколько позволено им выражать свое недовольство. Таким образом, внося неразбериху, узурпатор только подрывает свою власть.

Пример. Судья N. выносит неправедный вердикт по делу X., т.к. считает, что этого желает диктатор M. Но диктатор M. этого отнюдь не желает – ему вердикт по этому делу безразличен. Почему бы диктатору тогда не вмешаться и не призвать судью к праведному судейству? Потому что тогда N. может воспринять это как сигнал к осуществлению «правосудия невзирая на лица» вообще, т.е. по всем будущим делам. Но диктатура и держится на молчаливой готовности всех судей действовать в соответствии со своим пониманием невыраженной воли диктатора. Это монаршая воля высказывается вслух, диктаторская – угадывается. День, когда судьи и чиновники всех уровней перестанут действовать с оглядкой на угадываемую волю диктатора, станет последним днем рабства и диктатуры. Поэтому диктатор M. никогда не одернет судью N., даже когда бессовестность суда не соответствует его интересам.

В основе монархии – священное право повелевать, в основе диктатуры – рабская готовность угадывать волю.

Рабы – не охранные собаки, их не натренируешь на команды «фас» и «назад», поэтому приходится мириться с тем, что они рвут всех подряд. (2004)

*

Тирания нуждается не в тиранических законах, но в рабах. Даже самые плохие законы не сделают рабом свободного человека, даже лучшие законы не заставят раба перестать быть рабом. История римского принципата ярко демонстрирует, как легко тирании ужиться с республиканскими законами, когда в народе угас дух свободы. (2004)

*

Живую плоть можно сохранить путем замораживания, влекущего прекращение живого кровотока. Но лишь только ткань начинает хоть немного оттаивать, а она непременно рано или поздно начнет оттаивать, если только не поместить ее в зону вечной мерзлоты, она загнивает раньше, чем успевает восстановиться кровоток. Иначе говоря, николаевское «обморожение» России не могло не повлечь за собою александровской гангрены. Пресечение живого кровообращения неизбежно приводит к загниванию всех слоев общества. (2004)

*

Как можно сравнивать тиранию с монархией?! Если в них и находят что-то общее, то лишь чтобы польстить тиранам.

Монархия по природе своей опирается на аристократию или, в более широком смысле, на элиту. Тирания по природе своей опирается на чернь. У тирана нет ни Божественной, ни легитимистской, ни традиционалистской санкции на власть, аристократия для него опасный враг, чернь – единственная опора. Он правит, натравливая чернь на элиту, а для контроля над чернью не дает окончательно добить аристократов, перед которыми выступает в качестве их спасителя от гнева толпы. Взаимная ненависть – ненависть черни, замешанная на зависти, и ненависть элиты, замешанная на страхе, — вынуждает и тех и других прибегать к третейскому суду тирана. Если монархия стремится к миру в обществе, тирания только и жива перманентным конфликтом.

А теперь вопрос к нашим «монархистам»: в России после катастрофы 1917 года, после 70 лет охлократии и 10 лет плутократии есть аристократия? Тогда чего же хотите вы под вывеской монархии?

И еще. Монарх и тиран различны не только в жизни, но и в смерти. Монарх и на эшафот всходит монархом. Его санкция на власть от Бога и не отнимается вместе с властью. Власть тирана освящена только самой властью, и в мире нет более жалкого зрелища, чем тиран, десакрализованный с ее потерей. Та же чернь видит, какое ничтожество она сама наделила божественностью, и никогда не прощает ему своей низости и своего позора. Плачевен конец тирана, и предчувствие этого конца накладывает отпечаток на все его правление. (2004)

*

Что отличает революцию от бунта? Революция совершается под руководством и в первую очередь в интересах активных социальных групп, не входящих в политическую элиту, причем власти добиваются не ради ее самой, а ради обеспечения благоприятных условий для деятельности этих групп. Бунт, напротив, основан на стремлении пассивных социальных групп к эгалитаризму, направлен одновременно и против власти, и против активной части населения, приводит обычно не к устранению существующих препятствий для деятельности, а к созданию новых. Революция устремлена к раскрепощению производительных сил общества, бунт – к их архаизации. Поэтому бунт и неспособен, как правило, к созиданию прочных общественных устоев.

Россия никогда не знала революций. Идиллия социального мира в ней основывалась на союзе самодержавной власти с пассивными группами населения против активного элемента. Бунты возникали либо когда власть перегибала палку в истязании своих рабов, либо когда пассивный народ начинал воспринимать власть как союзника активных социальных групп («Царь за буржуев.»). И сейчас смутное время, угрожающее России в ближайшем будущем, рождается из бунта пассивных, опасающихся, как бы власть не предала их, перейдя на сторону активных, а не из борьбы активных за свои права и за обеспечение условий для своей деятельности. В России за активными народ не пойдет. (2005)

*

В деятельности британских правительств более всего восхищает их способность решать проблемы и делать это, не зацикливаясь на том, «как это было всегда». Выгнали англичан из Кале, они перенесли торговлю в Нидерланды, выперли из Нидерландов – перешли в Гамбург, вытурили из Гамбурга – принялись торговать с Россией и направились в Индию. У нас же при всех режимах правители усиленно избегали проблем (не допускали их осознания), а главной политикой их было «возвращение на круги своя». Отличие разительно.

Нельзя управлять автомобилем, глядя только в зеркала заднего вида.

Сколь часто у нас восклицают «Мир изменился!», столь же упорно действуют так, будто бы ничего не переменилось. (2005)

*

Характерно, что большинство негативных тенденций имеют обыкновение развиваться по типу спирали, в то время как позитивные тенденции требуют кропотливого создания условий с соблюдением всех правил архитектуры. Вот уж поистине карабкаться вверх труднее, чем лететь вниз. Вот уж поистине ломать – не строить.

Вот почему, по моему мнению, в эпоху вырождающейся в популизм демократии и резко сузившейся способности обществ к принятию рациональных решений деструктивные силы будут иметь преимущества над силами креативными. (2004)

*

Хотите знать, что такое технократ? У меня есть CD с весьма качественной записью “Der Fliegender Hollaender”, на котором баллада о Летучем Голландце – один из hoehepunkte оперы – помещена следующим образом: песня Зенты завершает первый диск, а подхватывающий песню хор, от которого мурашки бегут по коже, открывает второй – а между ними надо всего лишь встать и поменять диски. Быть способным обеспечить высокое качество звука, но не понимать, что нельзя произвольно разрывать напополам апогей музыкального произведения – вот в чем дух технократии. И всегда у них так было и будет.

Технократия – это власть профессионала без души, это возврат от человека разумного к человеку умелому, только на новом уровне.

В мире технократа музыка – механический набор звуковых модуляций; человек – экономически активная биомасса. (2004)

*

Мне кажется, в Средние века не существовало прав в чистом виде. Каждое право подразумевало обязанности – как минимум, обязанность отстаивать это свое право. В ту эпоху у человека не было права уступать свои права. Идея отчуждаемости прав стала началом загнивания феодализма.

Право не было тогда свободным выбором. Как это не парадоксально, оно было обязанностью. (2006)

*

Доблесть – древнейшая, происходящая от животного инстинкта добродетель. Особь жертвует собой ради популяции. Как ядовитая рыба, сама погибая в пасти хищника, либо убивает его, либо навсегда отваживает его от охоты на своих сородичей, так воин, свободный гражданин, рыцарь, выбирая смерть, а не бесчестье, тем самым предостерегает врагов от нападения на его соплеменников, сограждан, представителей его сословия. Дай он слабину, и враг может счесть нападение на них достаточно безопасным. В этом смысле Муций Сцевола – архетип архаичной доблести.

По-моему, не образование сословия воинов (или свободных граждан, носящих оружие) породило идеал доблести, а наоборот, безупречное следование этому идеалу выделило воинов из общей массы населения. Мифическая, религиозная, этическая рационализации доблести вторичны по отношению к животному инстинкту и, возможно, возникли, чтобы ослабление этого инстинкта в культурном человеке компенсировать. Готовность же пожертвовать собой ради идеи является наиболее поздней трансформацией доблести и, скорее всего, имеет своим непосредственным предшественником религиозное рвение, делавшее защиту своего Бога (богов) и своей веры вопросом благополучия и даже выживания популяции.

*

Классовое общество возникает не когда один соплеменник начинает пахать и сеять лучше другого, но когда происходит разделение на тех, кто готов умереть или убить ради самоутверждения или ради защиты своих, и теми, кто на это неспособен. Последние готовы делиться с первыми своим продуктом, чтобы спасти свою жизнь. (2004)

*

Читая Лафорга и размышляя о судьбе ХХ века. Как это ни цинично звучит, наверное, мировые войны были необходимы европейцам, чтобы возродить в себе волю к жизни. Ничто по масштабу более мелкое не могло преодолеть апатии, парализовавшей душу человека fin de siècle. Никогда жажда жизни не бывает столь сильна, как в момент борьбы за жизнь. Не потому ли мировые войны стали возможными, что очень многие их подсознательно желали (взять хотя бы нашего Блока)? Европеец спрятался в окопы от бессмысленной и обесцененной жизни, и там – под обстрелами и бомбежками – ценность вернулась к жизни, пусть и не вместе со смыслом. (2006)

*

«Европейская цивилизация погибнет от сострадательности» (Розанов). Остроумно. Хуже того, это – правда. Европа сгинет от аутистичного идеализма и отрыва от реальности, свидетельствующих о ее душевной истонченности и ослабшей воле к жизни.

Скажу пару слов в защиту Европы. Европа отрекается от многих элементов, конституирующих волю к жизни, как от греха. Свойство же греха таково – будучи однажды осознанным, он отныне требует совершенно определенного и однозначного выбора: либо он, либо добродетель. Пути назад, к невинности неведения, нет. Если некая темная, но необходимая сторона существования осознана как грех, то приходится либо следовать непрактичной, подчас губительной, добродетели, либо следовать греху уже сознательно, что с необходимостью приводит к моральному разложению общества. Идеалистическая Европа со всеми ее принципами и терпимостями идет к своей погибели, но Realpolitik была бы для нее не спасением, но только другим способом умереть, причем, на мой вкус, способом менее привлекательным.

Можно ли винить Европу в таком угасании? Конечно, нет. Европа угасает гуманно, даже по-христиански. Можно лишь сожалеть о слепоте европейцев к трагизму собственной судьбы. На закате жизни умудренной веками старушки-Европы, европейцы сумели разглядеть зло —  слишком много зла – там, где его не видели и не видят более молодые, более упоенные своею силой, более увлеченные своими мифами цивилизации, там, где его игнорировали и сами европейцы эпохи расцвета. И коль зло обнаружено, от него необходимо отречься. Альтернатива – идеология и политика демонизма (сознательного выбора зла), т.е. гитлеровская форма фашизма. Выход ли это?

Однако, уклонение от зла, которое видится повсюду, ведет к параличу воли. Вот и растит в своем чреве Европа свою погибель, вот и следит она безучастно за растущими внутри и вовне угрозами. И жалко ее до слез, и помочь ей нечем. Она – больной, иммунная система которого начала отторгать его собственные органы.

И все-таки блаженны мы, русские, способные, аки дети невинные, творить зло, не осознавая его, т.е. без ущерба для души. Чего только не выделываем, а спим спокойно. Это потому, что мы молодые, и если когда-нибудь все же научимся творить зло не во вред себе, то еще многого сумеем достичь, покуда не обретем мудрость с прилагаемыми к ней горестями.

*

Похоже, в истории победы одерживают не те народы, нации, цивилизации, что творят зло сознательно, и не те, что отвергают зло ради добродетели, но те, что способны творить зло неосознанно, невинно, с чувством правоты. Бескомпромиссная добродетельность обессиливает; сознательное злодейство растляет; лишь [счастливое незнание и] детская невинность позволяют использовать все средства для достижения своих целей, не расплачиваясь за это коррозией души. Но такая невинность уходит по мере созревания народа (нации, цивилизации), ибо созревание неразрывно связано с познанием зла в мире. Грубо говоря, те, кто раньше видел высшую славу в убийстве людей, теперь испытывают угрызения совести, убивая курицу. И я не вижу в этом ничего плохого. Да, это печально, как старость, лишенная иллюзий и клонящаяся к смерти. Но это и прекрасно, как стариковская мудрость, созерцающая прожитую жизнь и осознающая былые ошибки. В любом случае, этот процесс фатален и необратим.

[В незнании – сила!]

*

Европейская цивилизация доглодала свое яблоко познания до огрызка. На фоне европейцев молодцами держатся американцы: когда дело касается выгоды, они делаются словно дети. В этом один из секретов их успеха. Им бы еще чуть-чуть широты кругозора, и они еще поборолись бы за дело Запада. Но, боюсь, с узостью и недалекостью от них уйдет наивная вера в добродетельность бомбометаний и в моральную оправданность геополитического хулиганства. А без этого, увы, никак. Для победы нужна та замечательная невинность, с которой бросались бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Короче, «будьте как дети». (2004)

*

Три фактора приведут западную цивилизацию к ее краху – внешний, внутренний и исторический.

Внешний фактор заключается в том, что большая часть населения Земного Шара живет в нищете. Более того, благодаря продовольственной и медицинской помощи самого Запада, население ряда регионов увеличилось до такого уровня, что не может самостоятельно поддерживать свое существование. Если Запад когда-нибудь захочет или будет вынужден прекратить помощь, это приведет к взрыву, и толпы голодных, отчаявшихся и озлобленных людей сметут западную цивилизацию. Два фактора могут противодействовать этому сценарию: отсутствие единства среди бедных и технологическое превосходство Запада. Оба эти фактора непрочны: Ислам, например, мог бы объединить вокруг себя значительную часть населения Азии и Африки, а технологическое превосходство всегда носит временный характер, да и достаточно ли его, чтобы остановить миллиарды людей.

Сам по себе внешний фактор не дает однозначного ответа на вопрос, обречена ли западная цивилизация, но вкупе с фактором внутренним он делает ситуацию угрожающей. Внутренний фактор заключается в отсутствии единства в самой западной цивилизации. Христианство прекратило выполнять функцию духовного стержня Запад объединяющего. Нового стержня нет. Экономические интересы способны лишь временно объединять, да и то не всех, а только отдельные группы стран и людей. Новые этнические и религиозные группы могут теперь входить в общество, так и не ассимилируясь в нем. На периферии общества, лишенного духовного центра притяжения, возникают локальные центры притяжения. Состав граждан становится неоднородным в том смысле, что различные группы в различной степени и по-разному идентифицируют себя с обществом. Более того, некоторые группы могут сохранять лояльность к центрам притяжения, находящимся вне западной цивилизации. Это ослабляет способность цивилизации противостоять внешней угрозе. Например, неизвестно, как поведут себя миллионы западноевропейских мусульман в случае конфликта Запада с миром Ислама. Смогла ли западная цивилизация стать центром духовного притяжения для этих людей или они по-прежнему остаются верными исламским ценностям? Это то, что произошло однажды со сгнившей изнутри Римской Империей, в которой стало неясно, кто римлянин, что такое римлянин и где тот римлянин, что готов защищать свою цивилизацию от внешней угрозы.

Последний фактор – исторический. В отличие от двух первых, он не носит каузального характера, но объясняет возможную внутреннюю логику истории. Запад, сам находящийся в глубочайшем духовном кризисе, навязал свои правила игры всему Человечеству, тем самым препятствуя духовному развитию последнего. Логика эффективной экономики втянула весь мир в конкурентную борьбу без конца. Эта логика непобедима, и любая нация или цивилизация, ее отвергающая, обречена прозябать на задворках современного мира. Однако принцип эффективной экономики не является единственным возможным для построения цивилизации принципом. Более того, этот принцип должен быть преодолен, чтобы позволить продолжаться духовной эволюции Человечества. Западная цивилизация стоит сегодня на примате экономических отношений. Глобализация распространяет этот принцип на весь мир. Лишь уничтожив доминирование западной цивилизации, будет расчищено место для выстраивания других цивилизаций вокруг иных принципов. Так крушение Римской Империи, опиравшейся на принцип эффективного администрирования, дало место для развития цивилизаций, опиравшихся на духовные принципы (два Христианства и Ислам). Лишь уничтожив непобедимую экономику Запада, можно снять бремя истощающей все духовные силы конкуренции со всего мира, тем самым, открыв для его развития новые перспективы. Безусловно, это приведет к снижению материального уровня жизни, как крушение Римской Империи привело к нарастанию хаоса и неуправляемости.

Никогда Запад не был так могуществен, как сегодня. США, этот новый Рим, жесткой рукой правят миром, обеспечивая доминирование принципа соревнования экономик в эффективности. Но уже видны силы, угрожающие американской гегемонии, уже налицо признаки внутреннего разложения. Темные силы современного варварства уже собираются приступить к разрушению снаружи и изнутри монументального здания западной цивилизации. Их кровавая миссия – расчистить место для цивилизаций будущего. Еще грядет новая эпоха Диоклетиана, когда ради спасения Запад пожертвует своими либеральными ценностями. С помощью полной мобилизации ресурсов Запад еще будет способен в течение какого-то времени сопротивляться, и все же он обречен. (2002)

*

Человек либо должен очеловечить мироздание, либо он станет животным. Но и животным-то он уже больше стать не может – только чудовищем.

Ничто в мире не свидетельствует о том, что миропорядок нравственен, но если в нравственность миропорядка не верить – хоть в каком-то виде, – Человечество сгинет. Получается какой-то заколдованный круг. Мир не человечен, но должен очеловечиваться – таково условие бытия Человечества.

С тех пор, как человек перестал быть животным, он не может существовать в голой реальности. Заблуждения и иллюзии для него – как вода для рыбы. Или то не заблуждения?

В любом случае, то, во что человек должен верить, реально как условие его выживания. (2006)

*

«Это гадко! Это недопустимо!» — налево и направо осуждают европейцы. «Но ведь вы сами это делали двести, если не сто лет назад!» — «Тогда мы не понимали, что это плохо. Теперь поняли.» — «Вы поняли, а мы еще нет,» — вполне резонный ответ.

Величайшее заблуждение европейцев. Оно не в ценностях – с ценностями у них, быть может, все и в порядке. Беда в том, что они действительно верят: если мы поняли, что это зло, то и все должны это понимать, а если мы не можем кого-то в этом убедить, значит, он просто этого понимать не желает, и его надо заставить (последнее уже plutôt le style américain). Желая добра, делают зло. Задумались бы на миг – смогли бы они своих собственных крестоносцев и инквизиторов переубедить в пользу «общечеловеческих», «гуманных» идеалов? А то разносят по всему миру свои технологии, как блохи чуму, и думают, что инквизитор с микроволновой печкой перестает быть инквизитором, а крестоносец с ядерной бомбой станет матерью Терезой. (2004)

*

Предыдущие поколения жили тем, что создавали сами, и тем, что унаследовали от своих предков. Начиная с ХХ века, поколения живут во многом и за счет того, что отнимают у своих потомков. Наше поколение потому и живет так комфортно, что набрало кредитов, по которым не ему платить.

Наше благосостояние оплачивается загубленной для потомков природой, наше долголетие – их генетическими заболеваниями, наша благотворительность – их межцивилизационными войнами. Список можно продолжить.

*

Решение маленьких проблем в настоящем за счет создания больших проблем в будущем – катастрофический путь, по которому идет Человечество. Эволюционный оптимизм, порожденный бурным научно-техническим прогрессом, оправдывает этот путь, позволяя нам рассуждать следующим образом: «Сегодня мы решили наши насущные проблемы доступными нам средствами, а наши потомки будут иметь средства, чтобы решить проблемы, порожденные нашими решениями.» Но расплата за эти решения не может бесконечно переноситься в будущее. Гедонистическое существование поколений пожирателей собственных детей будет прервано катастрофой, возможно, катастрофой апокалипсических масштабов. (2003)

*

Тысячи верующих молятся по церквям об исцелении своего великого пастыря, тысячи журналистов у стен больницы ждут (надеюсь, что без нетерпения) его смерти. Два мира!

Пару месяцев назад они также в прямом эфире ждали кончины палестинского лидера, теперь вот черед Папы. Да что же это такое! За стеной человек борется со смертью, а они слетелись, как вороны, и ждут. Они говорят, новости – их профессия, но новость бы они и так узнали с ленты информационного агентства, пусть с двухминутной задержкой. Нет, они здесь, чтобы на фоне госпиталя сказать: «Live from Rome. В прямом эфире из Рима. Пять минут назад директор клиники вышел к журналистам и сообщил, что Папа скончался.» Зачем? Зачем это нужно?! Это какая-то игра в глобальное соприсутствие, в которой люди, заигравшись, отрываются от конкретного человеческого бытия, забывают о «человеческом». Виртуальное соприсутствие вытесняет подлинное, реальное сопереживание, для которого эффект соприсутствия излишен, ибо оно (соприсутствие) уже есть в душе сопереживающего. Смерть в плане человеческом – трагедия, в плане медийном – «событие», которое можно и нужно (с профессиональной точки зрения) ожидать. Это действительно два мира, и как жаль, что мы все больше переселяемся во второй. (26.02.05)

*

Каковы следствия глобализации информационного поля? Дальнее заслоняет ближнее, калейдоскопичность исключает пристальное всматривание, принятие к сведению заменяет сопереживание. А самое главное – угнетается побуждение к деятельности: человек смотрит на то, чего изменить не может, поверх того, что изменить мог бы, обрати он на это внимание. (2005)

*

С каким злорадством смотрю я на махровых популистов, пришедших к власти и немедленно подвергшихся атаке со стороны еще более махровых популистов! Демагогия – это западня. Она позволяет захватить власть, но не дает удержать ее. Того, кто выпустил ее на свободу, она жалит, как овод, и гонит от одной ошибки к другой. (2005)

*

Пожалуй, мир стал более справедливым. Благодаря возросшему динамизму истории, сегодня все чаще за грехи и ошибки расплачивается само нагрешившее поколение. Но, увы, по-прежнему не всегда нагрешившие личности. (2006)

*

Вредность и опасность популизма в том, что на каждого популиста найдется радикальный популист, а на каждого радикального – еще более радикальный. По сути своей, популизм есть зародыш, первая стадия радикализма. Популизм – это снежный ком, и никогда не знаешь, в какой момент он достигнет такой критической массы, что его не остановить. (2004)

*

Сегодня распространена иллюзия о том, что демократия является самоцелью, самодовлеющей ценностью. На самом деле, она не более чем средство, пусть на данный момент и наиболее эффективное средство, управления общества в целях его (общества) самосохранения и достижения им благополучия (заметим, что если значимость второй цели имеет оценочный характер, то первая цель вполне объективна). Таким образом, можно легко себе представить, как безответственный популизм и/или пропорциональное уменьшение этнического и социального субстрата основополагающих ценностей данного общества (в том числе и ценностей демократических) сделают демократию угрозой для его (общества) благополучия и даже существования.

Более того, демократия не является ведь даже абсолютным и наиболее совершенным выражением свободы. Демократия – это своего рода экономика проявлений воли, в которой креативная воля меньшинства может быть порой ограничиваемой ради деструктивной воли большинства, в которой конкретная личная свобода ограничивается формальным принципом (во-первых, абстрактным, во-вторых, ценностным) оптимального (чаще всего понимаемого как равномерного) распределения свободы между членами общества.

Все сказанное не принижает исторического значения демократии и даже не утверждает ее скорого заката. Сказанное лишь предполагает, что понимание феномена демократии возможно только в историческом контексте, освобождающем этот феномен от абсолютизации и сакрализации. (2004)

*

Народы взрослеют постепенно. Политики врут им всегда. Именно по уровню того вранья, которое народ готов благосклонно выслушивать, можно безошибочно определить его зрелость. (2004)

*

Когда народ хочет невозможного, он не удовлетворится ни возможным компромиссом, ни объяснением, почему невозможное невозможно, каким бы доходчивым оно ни было. Он удовлетворится только ложью. Кто первый ему солжет, того он и полюбит.

В 1917 году перед Временным Правительством стояла дилемма: декларировать передел земли, тем самым рискуя начать гражданскую войну, или не декларировать передела и наверняка потерять власть. Что было им делать? Конечно же, лгать! Обещать крестьянам землю, а землевладельцам – компенсацию из казны. Но в казне не было денег! Ну и что? А кто это тогда мог понять? Те, кто требует невозможного, обычно не понимают, что невозможное невозможно в принципе. Они хотят, чтобы им лгали, и не прощают правды. Ну а что дальше? Ну а дальше как сделал Ленин – кидать и подавлять. Но Временное Правительство не пошло на политическую безответственность и тем самым совершило безответственность историческую. Оно позволило Ленину солгать первым – солгать и взять власть.

Когда политики дают народу неисполнимые обещания, в этом в первую очередь виноват сам народ. Народу, который хочет разумного и возможного, неразумное и невозможное не предлагают. Вообще, безответственные обещания, как реакция не очень честных политиков на не очень разумные желания народа, пагубны для политической системы. Популизм, как ржа, разъедает демократию. Но в критические моменты истории, наверное, политическая ложь может быть оправдана тем, что этим разрушается монополия на ложь, которой владеют обычно деструктивные силы. Однако, следует ясно понимать, что «ложь во благо» — это договор с дьяволом, к которому следует прибегать лишь в безвыходных ситуациях [если вообще следует прибегать]. А ситуация в 1917 году была, по-моему, достаточно безвыходной [в чем несомненна вина павшей царской власти]. (2004)

*

О политике. У «партии мира» мало аргументов ad hominem, если сравнивать с арсеналом «партии войны». Чтобы перейти в лагерь «партии мира», люди должны порядком настрадаться. У тех, кому претит логика ненависти, один выход – ждать пока и толстокожим станет больно. У добра нет иных средств.  (2006)

*

Яростнее, чем правду, люди отстаивают только ложь, в которую уверовали. Видимо, в подавление воспоминаний о реальности и замещение их легендой инвестируется столько душевных сил, что вера в эту легенду делается особенно ценной. А возможно, это от стыда – невыносимо признать, что согласился верить в ложь вместо правды. Так или иначе, не говорите никогда: «Как вы можете утверждать это, когда вы прекрасно знаете (сами видели, сами жили, сами участвовали), что это не так?!» — вы только приведете этим своего собеседника в бешенство.

Мне кажется, этот феномен учитывается современными политтехнологиями. Заставьте людей раз отречься от того, что они знали наверняка, заставьте их поверить в то, что они знают наверняка то, чего они на самом деле не знают, что своим глазами видели то, чего в действительности не видели, и они пойдут за вами даже на смерть. И майку на груди порвут, и живот себе вспорют, доказывая, что их ложь – не ложь. (2005)

*

Как точен приговор Байрона бонапартизму! «Но честолюбец, вставший над толпою, / Он – раб своих рабов – низвергнут сам собою.» Быть рабом своих рабов – судьба любого узурпатора. Ни слава, ни популизм, ни благотворительность, ни террор не спасут его от этого рабства. (2005)

*

Геополитика – шахматная игра, в которой у каждой фигуры характер. Это надо помнить, просчитывая ходы. Полагающий все фигуры одинаковыми обречен на неприятные сюрпризы. (2005)

*

Если «мы» не раздавим «их», пока они слабее, «они» непременно уничтожат «нас», когда станут сильными, и не потому что они плохие, а потому что такова логика мира (не в смысле pax, а в смысле mvndvs). «Им» даже не придется измышлять повод – поводы сами рождаются из соотношения сил. В признании такой логики и заключается сущность Realpolitik. Признаем, что с точки зрения исторического опыта, Realpolitik не так уж далека от истины. Почему же ее не всегда придерживаются, и почему она порой приводит к неудовлетворительным результатам? Realpolitik требует постоянного заряда агрессии в обществе и его элите, столь высокого, что он препятствует созидательной деятельности и просто комфортному бытию – постоянная мобилизованность рано или поздно вызывает утомление и, как следствие, упадок воли. С другой стороны, Realpolitik имеет склонность идти на обострение всякий раз, когда сталкивается с любой внешней силой, тем самым генерируя враждебность по отношению к себе, – она плодит себе врагов и рано или поздно создает противника, с которым не сможет совладать.

Мне понятно происхождение Realpolitik и непонятно, на чем основывается идеология гуманистического идеализма. И все же, я не думаю, что последняя совершенно беспочвенна. Возможно, она сродни тому созидательному инстинкту, который отключает у животных в период размножения инстинкт самосохранения (феномен «глухаря на току»). Чтобы созидать, надо отвлечься от борьбы, а созидание (у животных – воспроизводство, у людей оно значительно шире) – важная часть бытия. Выходит, кто не берет на себя риска уклонения от Realpolitik, тот неспособен к созиданию, а значит, не выполняет всей программы своего пребывания в мире.

И все же удивительно, что разрушение всегда как бы органично вытекает из логики бытия-в-мире, а созиданию почему-то всегда требуется, с точки зрения бытия-в-мире, какое-то дополнительное оправдание. В мире больше добра, чем можно объяснить. Это даже можно было бы назвать чудом.

*

В основе Realpolitik лежит неверие в добрую природу человека и признание слабости добра перед лицом зла. Цена ошибки в доверии к другому слишком велика. Подозрения подтачивают и в конце концов взрывают любой мир, и делают это тем скорее, чем выше выгода от нанесения первого удара (обычно его выдают за «превентивный»).

В мире мало сил более могущественных, чем подозрение. (2005)

*

Историческая парадигма: империя требует императора.

Создание империи сопровождается интернизацией противника: внешний враг, разбитый и захваченный, делается внутренним врагом. Демократия, эффективная для борьбы с внешним противником, бессильна в противостоянии с противником внутренним. На смену ей должна прийти диктатура. Иначе говоря, демократия способна создать империю, но неспособна управлять ею.

[Восстание Спартака и 09/11 – явления структурно родственные, и в течение ближайших 20 лет американская демократия, по-видимому, постепенно сойдет на нет. Глобализация интернизировала противников pax americana, и демократии с таким родом вызовов не сладить.] (2003)

*

В отличие от легитимной монархии, у тирании нет опоры в устоявшейся элите общества, поэтому ей приходится рекрутировать надсмотрщиков из рабов (чаще всего – из самых поганых рабов). Первая забота тирании – надрессировать часть общества так, чтобы она любила рабство и держала в страхе другую часть общества. Разве можно сравнивать тиранию с монархией! (2005)

*

Сперва делаются рабами, затем уже начинают искать оправдывающую рабство идею. Никогда не наоборот. (2006)

*

Диалектика Равенства. Наиболее совершенное равенство может быть достигнуто не там, где прав много (даже при всех усилиях обеспечить равноправие), но там, где их мало, а лучше, где их вовсе нет. Так, например, свобода слова неизбежно делит людей на красноречивых и косноязычных, грамотных и безграмотных, образованных и необразованных. Отмена свободы слова уравняет их всех. И так во всем. (2004)

*

Создание новой элиты вне преемственности и вне контекста гражданского общества неминуемо ведет к феодализации страны.

Власть, не имеющая санкции в традиции или в божественном происхождении, вынуждена либо покупать подачками поддержку черни, либо опираться на класс феодалов, оплачивая их услуги долями дохода с трудящегося населения.

[Вот уже второй раз за сто лет «новый режим» в России проходит тот же самый путь: от феодализма с опорой на бюрократических баронов к абсолютизму с опорой на чернь. В первый раз для этого потребовался Большой Террор. — 2016] (2004)

*

Когда народ ощущает себя окруженным врагами, логика мира вытесняется из его сознания логикой войны. Вместо добра и зла – «мы» и «они». Важно не зло ли это, а по отношению к кому зло. Зло морально оправдано, если это «превентивное» зло, направленное против «предполагаемого» зла со стороны врага. Длительное существование в условиях «осажденной крепости» извращает нравственное чувство человека. Того, кто видит мир в перспективе логики войны, невозможно судить с позиций логики мира. Совершая величайшее зло, он искренне верит, что поступает как должно.

Ханжеская политика двойных стандартов неприемлема и порочна во многих отношениях. Но у нее есть одно достоинство: совершая зло тайно, она не покушается на идеалы, на людях сохраняет строгое различение добра и зла, не провозглашает принципиальной допустимости зла. Иначе говоря, она не растляет нравственного чувства людей (за исключением тех единиц, которые эту политику делают). Даже когда вся ложь и фальшь всплывают на поверхность, это дискредитирует политиков, но не принципы добра и зла. Напротив, «честная» и циничная Realpolitik, провозглашающая идеи, вроде «мы делаем зло им, потому что и они делают зло нам, следовательно, зло, совершенное против них, оправдано – таковы законы этого мира» подрывает сами моральные принципы, развращает человека нравственно, создает собственную «альтернативную» мораль, уже не основанную на различении добра и зла, а только прикрывающуюся этими именами. Пафос цинизма, которым упивается пересмотревшая свое понимание добра и зла нация, есть на самом деле ее нравственный срыв. Логика войны, т.е. логика, допускающая откровенное оправдание зла, в конечном счете приводит нацию к хаосу и распаду, ибо лишь принцип добра, пусть даже часто попираемый и несовершенно реализуемый, способен что-то связать воедино.

Мне жутко слышать, как люди без каких-либо нравственных сомнений исповедуют допустимость зла «ради стабильности» или «во имя любви к Родине» и при этом страшно горды собой. И в этом свете они уже не способны разглядеть во зле зла. А ведь на деле России совсем не нужна такая любовь. И никакая реальная стабильность не может быть основана на приятии зла. (2005)

*

Тот, кто продолжает бороться с угрозами вчерашнего дня, обычно упускает из виду угрозы дня сегодняшнего. (2004)

*

В геополитике наживать врагов способны деятели любого масштаба, но чтобы примириться со старым врагом, нужен огромный авторитет. (2004)

*

В человеческой мысли два направления: «прогрессисты» реагируют на проблемы бытия, «консерваторы» – на проблемы, возникающие при попытке разрешить эти проблемы. Так было всегда, но лишь теперь, когда время уплотняется, это становится очевидным. (2006)

*

Хуже поражения может быть только неполное поражение, ибо полное поражение взывает к переосмыслению, а неполное – к реваншу, полное ведет к выздоровлению, а неполное в конце концов – к полному. (2003)

*

Для свободы личности необходима, во-первых, личность, и только уже потом – свобода. (2003)

*

Свобода – это не когда раб и господин уравниваются в правах; свобода – это когда раб перестает быть рабом. (2004)

*

У стремления к жизнеспособному порядку два врага – беспорядок и нежизнеспособный порядок (иначе говоря, беспорядок отложенный, но неотвратимый). (2005)

*

В эволюции организма каждый орган стремится развиваться в соответствии со своей имманентной логикой, но в то же время вынужден согласовываться с развитием всех других органов, с тем чтобы не нарушать единство целого организма. Из такой сложной и диалектической системы трудно вычленить конечный набор факторов, определяющих эволюцию данного органа. (2005)

*

Новоевропейские ценности, рожденные в эпохи Гуманизма и Просвещения, имеют обратной своею стороной разрушение тотальности, дезинтеграцию человеческого бытия. Сферы религии, морали, политики, экономики, науки, культуры становятся формально свободными друг от друга. Это не делает их менее взаимосвязанными, но воздействуют они друг на друга уже не как интегральные части единого целого, но как друг другу внешние самодовлеющие комплексы. До определенного момента такая свобода способствовала наиболее полному и динамичному развитию отдельных сфер человеческого бытия, но такое обособление чревато, во-первых, перекосами и дисбалансами, вплоть до вымирания отдельных областей, во-вторых, той степенью дезинтеграции, когда под угрозу попадает само человеческое бытие. Не пришло ли время для reconciliation? В любом случае, процесс это болезненный, даже катастрофический. (2004)

*

Близкое видится человеку большим, чем далекое. Близкому свойственно заслонять от человека дальнее. Отсюда склонность человека незаметно для себя превращать средства и промежуточные показатели в конечные свои цели.

Выдвиньте самую добрую, самую благородную, самую светлую цель. Но чтобы эта цель не осталась бестелесной идеей, фантазией, нужно разработать практические методы ее достижения и промежуточные цели для оценки успеха в продвижении. Еще немного, и конечная цель забудется, уйдет из фокуса внимания, а методы и показатели начнут управлять реальной жизнью.

В этом феномене есть что-то родственное обожествлению статуй и служению кумирам. В ХХ веке самым почитаемым богом в европейском пантеоне стал GDP Growth. Он появился как рядовой инструмент экономического анализа, а теперь ему поклоняются больше, чем Христу и Магомету вместе взятым. А ведь есть еще PNL, EBITDA, ROCE и множество других бесплотных, но от того не менее могущественных духов. Вы скажете фантомов? Я отвечу – эти фантомы правят нашей с вами жизнью. (2004)

*

Современные россияне плохо понимают идеологические основы европейского социализма. Из собственного исторического опыта выводится, что социализм – это большевизм без расстрелов и концлагерей. На самом деле, предпосылки современного европейского социализма гораздо богаче идей Маркса и Энгельса и уж тем более не имеют ничего общего с первертностью ленинской мысли.

Интегральной идеи социализма, как и идеи капитализма, не существует. Различие их идеологий можно охарактеризовать следующим образом. Социализм поднял на щит этическую импликацию максимы Канта о том, что любой человек должен быть прежде всего целью, а не средством какой бы то ни было деятельности. Капитализм же сделал приоритетом наиболее полную реализацию способностей самых талантливых (в некотором особом, чаще всего деловом, отношении) членов общества, причем другие члены общества имплицитно рассматриваются средствами для этой цели. Отсюда имманентные пороки обеих идеологий. Социализм идеалистичен, непрактичен, непрагматичен, не предлагает реальных стимулов к активной экономической деятельности, а часто и к самосовершенствованию человека, тяготеет к эгалитаризму, тормозит инициативу (предпринимательскую прежде всего, но не только ее) и в конце концов препятствует экономическому развитию. Капитализм, наоборот, заканчивает возведением экономических показателей в конечную цель и превращением человека, даже самого талантливого и успешного, в ее средство, причем декларируемая цель наиболее полной реализации личности вытесняется декларируемым в качестве средства, но de facto целью per se, экономическим ростом. Итак, социализм расслабляет человека, делая целью не то, чем человек должен стать, но любого человека, каков он есть. Капитализм мобилизует человека на деятельность, но делает его рабом этой деятельности, которая якобы служит целям этого человека.

Очевидно, и социализм, и капитализм, каждый по-своему, порочны. Современная европейская политика основана на их взаимном уравновешивании и усреднении как их недостатков, так и их достоинств. России, ради стабильного развития, тоже следовало бы уравновесить политические векторы этих двух тенденций. Теоретически была бы оптимальной конкуренция между социалистической партией, свободной от ленинистского бреда и обращенной к гуманистическим ценностям, и прокапиталистической партией, свободной от ницшеанского духа превосходства людей-целей над людьми-средствами и нацеленной на достижения обществом наибольшей эффективности в экономическом развитии. В силу многолетнего перекоса в сторону эгалитаризма и низкой мотивации к деятельности, на ближайшем этапе развития превалирование капиталистической идеологии было бы для России желательным. (2003)

*

Жажда материального благополучия, переходящая в своей крайности в страсть обогащения, воля к власти и прикрывающий их культ успеха делают бытие капиталистического мира непрерывным и жесточайшим соревнованием, в котором отстающие народы обрекаются на нищету и рискуют утерять свой суверенитет. Это соревнование требует от человека целеустремленности и беспощадной эффективности, что приводит к подавлению и вытеснению неэкономических сфер человеческого бытия. Человек делается однобоким, лишается духовного богатства и гармонии.

Как с этим можно бороться? Очевидно, что отказаться от беспощадной эффективности может только все вместе взятое Человечество. Отказ от беспощадной эффективности в рамках одной страны неизбежно сделает эту страну отстающей в глобальной экономической гонке и рано или поздно приведет ее к обеднению и утере могущества, грозящей утерей и суверенитета. Но то же самое произойдет даже если отказ охватит всю западную цивилизацию (если социализм окончательно победит в Европе, например, и перекинется в Америку). Динамичные цивилизации-конкуренты, уже контаминированные привнесенным с Запада духом капитализма и волей к власти, не преминут воспользоваться ослаблением бывшего гегемона. Капитализм напоминает, таким образом, бобслейный желоб, из которого можно выскочить только ценой жизни.

Какие же имеются реальные возможности выхода из порочного круга капиталистической гонки? а) Изменить структуру желаний и систему ценностей человека, причем сразу во всем мире. Преображение человека – весьма таинственный, непознаваемый, трудоемкий и длительный (если исключить чудо) процесс, даже если игнорировать тот факт, что ему суждено протекать в окружении и условиях «старого» мира, требующего от человека «старых» качеств и завлекающего его «старыми» соблазнами. Причем, если процесс преображения человека будет протекать неравномерно, отстающие страны (цивилизации) могут воспользоваться своей атавистично высокой экономической эффективностью и поработить более «прогрессивные» народы. Короче говоря, эта альтернатива, с точки зрения практической реализации, кажется маловероятной. б) Заключить всемирный пакт об ограничении экономической эффективности (по типу договоров о сокращении вооружений) со строгим контролем исполнения. Ввести, например, ограничение трудовой недели и интенсивности труда, одинаковые для всех стран. Это приведет к увеличению досуга и снижению экономической мотивации. Если удастся заполнить этот прирост досуга культурой и заместить экономическую мотивацию другими интересами, под такой тепличной крышей, возможно, возникнет новый, более гармоничный человек. Но насколько вероятен приход к власти сразу во всех странах мира правительств, готовых подписать такой пакт? Если вы верите в эту возможность – ну что ж, боритесь. Да не забудьте только, что досуг должен быть заполнен культурой, а не наркотиками или алкоголем. в) Сокрушение экономически развитых цивилизаций народами настолько дикими, что они не сумеют ни воспользоваться научно-техническим и экономическим потенциалом поверженных гигантов, ни заразиться от них духом капитализма. Этот вариант не невероятен в случае возникновения межцивилизационной войны между блоками развитых государств. Эта война может истощить ведущие цивилизации и в то же время довести лишенные привычной гуманитарной помощи бедные народы до остервенения. Печальная альтернатива. г) Некое чудесное событие, соразмерное проповеди Христа со всеми ее духовными и историческими последствиями, которое преобразит человека и изменит мир. Возможно ли такое? Вопрос веры. По-моему, это самый предпочтительный исход, но повлиять на него мы совершенно бессильны. Остается только уповать на Бога. д) Если мы – отдельно взятый народ, верящий в Бога и желающий порвать с проклятым капитализмом, избранный народ, давайте плюнем на мир и будем жить по заветам своего Бога. Да, в скорости мы исчезнем с лица земли как народ, но Царство-то Небесное будет наше. Оставим царство мира сего нечестивцам. Вы не согласны? Ну так значит неглубока ваша вера, и нечего тогда на ней спекулировать. Найдется ли народ, который пожелает сделать из своей страны монастырь? I doubt it.

Один дурацкий фильм заканчивается тем, что у двух главных героев в кроссовках оказываются мины, которые взорвутся, как только герои остановятся. Таков современный мир. Можно думать и нужно думать, но при этом надо бежать, бежать, бежать… И пока что экологи и антиглобалисты, эти симпатичные идеалисты и менее симпатичные любители просто побузить, напоминают мне Лигу против ураганов или сборщиков подписей под петицией, требующей бессмертия. Благородные идеи и побуждения в особенности хороши, когда реализуемы.

Это пораженчество? Нет, это скептицизм, причем надежда все же найти выход и решимость продолжать поиски делают мой скептицизм здоровым. (2004)

*

Большим достоинством капитализма является то, что в рамках этой органичной системы «должное» поведение выгодно. Его большой недостаток – нравственный минимализм, являющийся обратной стороной этого достоинства. Все системы, в которых должное поведение крепится только внешними скобами морали, обладают по природе своей меньшей прочностью, хотя могут основываться при этом на более высоких идеалах. (2004)

*

Европейские левые и правые – борьба лени и жадности. «Побольше денег, поменьше работы» против «все ради денег». Борьба с капитализмом происходит в рамках самого капитализма. «Мне безразличны деньги и все, что они дают» – вот выход за пределы капитализма. Но этот выход не органичен человеческой природе, по крайней мере, природе сегодняшнего человека. Коммунизм надеялся преодолеть капитализм и оказался химерой.

Экономика пожирает духовность – такова ее природа. Мы – рабы экономики, так нам на роду написано. Экономика медленно, но верно разрушает наш мир, и ничего невозможно с этим поделать. И отдельно взятый человек, и отдельно взятая нация, и отдельно взятое государство бессильны остановить это падение в пропасть. Остановившийся бизон будет затоптан стадом бизонов, устремившихся в бездну… (2002)

*

Кроме многих социальных пороков, капитализм чудовищен тем разрушительным воздействием, которое он оказывает на духовность и культуру. Причем, анти-духовность капитализма не является чем-то случайным, но принадлежит его сущности. Будучи анти-духовным, капитализм анти-человечен, ибо растлевает, принижает и разрушает в человеке то, что возвышает человека над животным – не в смысле власти, но в смысле субстанциального превосходства.

Моя политическая позиция – реалистический анти-капитализм. Анти-капитализм, т.к. капитализм уродует человека. Реалистический, т.к. борьба с капитализмом возможна лишь тогда, когда 1) существует идеология, превосходящая капитализм своим отношением к человеческой сущности в человеке, и 2) эта идеология является действительно реализуемой.

Христианская идеология, безусловно, более человечна, нежели капиталистическая, но она совершенно нереализуема в общественной и экономической практике за пределами таких мелких социальных единиц, как монастырская община. То же можно сказать и о социализме. Излишне напоминать, что большевизм ни с какого бока социализмом не являлся. Европейская же модель социализма избирательно реализует социалистические идеалы и в основном развращает народ.

Невозможность практической реализации христианской, социалистической и иных некапиталистических идеологий лежит в самом человеке. Поглощенность сферой материального, индивидуализм и утилитаризм порождают культ успеха и внешней свободы, столь разрушительные для духовности и внутренней свободы человека. Мало того, экономизация человеческого бытия вкупе с глобализацией делают невозможным выход из капитализма отдельного индивидуума или отдельной нации. Покуда конкуренция осуществляется по законам животного мира, субъект, живущий вопреки этим законам, будет подавляем другими, более прагматичными и целеустремленными субъектами.

Налицо порочный круг. Современный духовный уровень Человечества порождает идеологию, которая препятствует дальнейшему росту этого уровня. Более того, эта идеология по сути своей агрессивна, подавляет или выхолащивает все ей противное, имеет тенденцию к внешней экспансии. Так как капитализм идеально соответствует современному духовному уровню человека, и сам под себя формирует этот уровень, не является реалистичной ни один из альтернативных проектов.

На что можно надеяться? На то, что капитализм, разрушая человека разрушит самого себя. На то, что произойдет чудесный прорыв в духовности, который сделает возможным уход от капитализма. Что можно и нужно делать сегодня? Осознавать внутреннюю порочность капитализма. Всеми силами бороться за сохранение культурного наследия, которое может стать основой для будущего культурного прорыва. Искать источник этого прорыва.

Пока же борьба с ветряными мельницами кажется мне делом сколь благородным, столь же и бессмысленным.

*

Единственный способ избавиться от логики экономической конкуренции, навязываемой западной цивилизацией всему миру, это насильственным образом разрушить западную экономику. Это позволило бы другим цивилизациям развиваться самобытными путями. Это позволило бы преодолеть то негативное влияние, что оказывает эта экономика на культуру и духовность. Итак, крушение Запада неизбежно. (2002)

*

Nur eine Waffe taugt. Сила властвует над миром – сила, и ничего кроме. Все остальное – эфемерность. Сказки, придуманные людьми, чтобы сделать мир более выносимым местом. Мораль – произвольные правила игры. Их можно соблюдать, а можно нарушать. Гнев небес не обрушится на голову нарушителя. Проста игра сломается, а больше ничего. Каждый член общества, номинально признавая правила игры, сам определяет для себя, насколько далеко он может зайти, жульничая и нарушая их. Однако, нарушая и жульничая, он все же всегда будет осознавать, что преступает. Это важно. Еще важнее, что он устанавливает для себя черту, до которой он готов нарушать и жульничать, и эту грань почти никогда не переходит.

Но в один прекрасный день появляется «реалист», «интеллектуально честный человек» и говорит: «Откройте глаза! Правила, по которым вы живете, не имеют под собою твердых оснований. Более того, успеха чаще всего добиваются именно те из вас, кто эти правила больше всего нарушают. Значительная часть неравенства между вами – это неравенство между честными и нечестными. Сколько лжи, сколько несправедливости уйдет из мира вместе с моралью. Если миром правит сила, то пусть правит открыто, только тогда силе можно будет противопоставить силу.» Он не циник, этот «реалист». Циники те, кто, вслух провозглашая правила, втихую нарушают их, чья сила происходит от нарушения правил, свято чтимых всеми остальными. Итак, «реалист» не злодей. Но к чему же он зовет? Если морок морали спадет, мир станет невыносимым местом. Хаос силы и насилия, где одной силы недостаточно, чтобы гарантировать покой и безопасность, где ни одна победа не окончательна. Это уже было и много раз возвращалось. Приносило ли это счастье хоть кому-нибудь? Нет. Было ли в этом достоинство хоть для кого-нибудь? Не знаю.

Наш мир, эфемерный мир морали – рай для преступников всех масштабов от Цезаря и Наполеона до карманника и трамвайного зайца. Мир правил – это мир, где властвуют нарушители правил. Но даже эта драная паранджа, накинутая поверх бурлящих и клокочущих вихрей сил, делает мир более приемлемым местом обитания. Правила нужны, сколь бы произвольны и сколь бы необоснованны они ни были. Без правил нет игры. А игра это цивилизация – не цивилизация как антитеза Природе, а цивилизация как новое равновесие для человека, выпавшего из равновесия природного. В этом мире силы нам следует принять правила игры, в соответствии с которыми не сила правит миром. Любой, кто нарушит эти правила, любой, кто вообще не признает их, всегда одолеет того, кто безусловно их придерживается. Но только те, кто верит в правила и следует им, способны создать в хаосе сил островок спасительной тверди. Ницше прав, наша цивилизация – дело рук слабых, т.е. законопослушных. Но способны ли сильные, т.е. преступники (преступающие правила), вообще создавать цивилизации? Нет такого момента, когда сила преступления не была бы способна победить, и при этом нет такого момента, чтобы будущее все же не было бы за эфемерной иллюзией.

Мою позицию можно понять как моральный релятивизм. Это потому, что я намеренно вынес за скобки обсуждения совесть. Верю ли я в совесть? О, да. Верю и считаю, что если в мораль и привходит что-то трансцендентное, то только через совесть. Но совесть трудно определить. Ее существование невозможно доказать. Поэтому я рассматриваю мир без совести – мир, в котором зло a priori равноценно (по модулю) добру. Возьмите изображенный мною мир и добавьте совести по вкусу. Хуже от этого не станет. К сожалению, совесть видится мне специей, украшением нашего грешного мира, а не его сущностью. Мир, живущий по совести, увы, только идеал, а не данность. Но ведь идеалы также обладают собственной силой. (2004)

*

Политические и геополитические монстры не рождаются со смертоносными клыками и непробиваемыми панцирями. Они вылупляются из яиц слабенькими и беспомощными монстриками с прозрачной кожицей и хрупкими косточками. Но уже при первом писке можно распознать их породу. Кажется, наступи на такого, раздастся негромкий хруст, и мир будет спасен? Что же никто не наступит?

А происходит из раза в раз одно и то же. Политики суть существа хитрожопые, но подслеповатые. Они всегда так увлечены тактической борьбой, что не смотрят дальше собственного носа. За деревьями не видят леса. Их представление о собственных задачах редуцируется к локальной борьбе и победам в мелких стычках. Для этого все средства хороши и все союзники подходящи. Маленький монстрик подрастает, питаясь соками этих малозначительных дрязг. К его мнению уже прислушиваются, его симпатии уже пытаются завоевать, его поддержку уже ценят. Его косточки крепнут, его шкура грубеет. Скоро он пожрет этих никчемных слюнтяев – начнет с врагов и закусит друзьями. И в этом высшая справедливость. Эгоцентрическая ослепленность – один из тех пороков, что чаще всего наказывается еще на земле. «Мы решаем свои проблемы, готовы в этом блокироваться с кем угодно, закрывая глаза, когда нам это выгодно, на его монстроидальность.» Э-э, ребята! Так дело не пойдет! Кровью за свой «прагматизм» харкать будете! (2004)

*

Французы до сих пор любят Наполеона за то, что он умел так тысячами посылать их на смерть, что им было сладостно и гордо умирать. Не в этом ли признак величия политического деятеля: так сильно верить в то, что жизнь человека ничего не стоит, в то, что есть вещи поважнее ее, – так сильно верить, что вера эта делается заразительной для самих этих людей. Они умирают благодарными за то, что Великий Человек нашел на что употребить их никчемные жизни. Они презирают правителя, воображение которого столь бедно, что он полагает, что ценность их жизней в самих жизнях, что жизни их ни на что больше не годятся, как только на то, чтобы их проживать. Они смеются в лицо государю, который не уверен внутренне в своем праве жертвовать их жизнями ради славы, прежде всего, его собственной славы. Наполеон велик потому, что он заставил французов умирать легко и радостно, и в этой легкости и радостности умирания современники и потомки и видели славу его эпохи. Сегодня попробуй-ка найди что-нибудь такое, за что француз согласился бы умереть. Дудки! Только если за свое право бить баклуши сильнее, чем его соседи-европейцы.

Так вот – уж не французам пенять нам, русским, на то, что мы ищем, кто бы нас, как морковку, проредил. Эх, братцы, до чего ж скучно жить! Нашел бы что ль кто-нибудь, за что нам умереть! (2004)

*

Бог Эффективности, как и Иегова, не терпит соперников. Сделайте хоть малейшую поблажку какой-нибудь иной ценности, и Бог Эффективности отвернется от отступника. Все, что не служит эффективности всецело, то неэффективно.

«Здесь мы отступим чуть-чуть ради культуры, здесь немного из патриотизма, а тут ну еще самую малость во имя духовности. Да, еще надо уважить человечность и социальность. И просьбу подруги жены тоже нельзя не уважить…» А эффективность? – Ее уже нет.

Лучше уж честно признаться, что эффективность для нас не важна. Тогда будет, по крайней мере, ясно, что для нас важно, ради чего мы пожертвовали эффективностью, и … можно ли этого достичь без эффективности.

Будем честными. «Мы верим во Христа и Его Царство Небесное, поэтому экономическое развитие нас не интересует.» Это я уважаю. «Мы патриоты, мы хотим Великую Россию, поэтому Бог с ней, с экономикой.» Вот тут уже неувязочка: великая страна с неэффективной экономикой – это что-то из Древнего Мира. «Мы хотим не эффективности, но социальности». Ну так не будет у вас ни того, ни другого.

Вы не думайте, мне самому законы эффективности не по душе. Но мне и законы физики не очень нравятся, а что делать? (2004)

*

Что есть самодержавие? Земная копия власти Бога.

Бог творит словом. Его слово немедленно превращается в действие и результат. Fiat lvx, et facta est lvx. Так ли выходит у самодержавия?

Творчество самодержавия в любую эпоху российской истории лучше всего описано в популярной лет тридцать назад «Песенке ученика волшебника»: «Сделать хотел козу, а получил грозу» и далее по тексту. Почему? Потому что царь – не Бог. Потому что подданные – не ангелы. Потому что нельзя переносить в земную жизнь небесные методы управления. Потому что в мире слово распространяется не в вакууме, а в весьма вязкой среде человеческих характеров и интересов.

Христианину следует подражать евангельскому Христу. Идея подражания ветхозаветному Иегове глубоко порочна. Но не Бога ли Отца всегда брала себе за образец русская власть? Иван Грозный самый яркий, пусть немного гротескный, тому пример. (2004)

*

Демократия – походный порядок цивилизаций. Когда надо совершить рывок в развитии, свободные люди шагают быстрее, чем рабы в кандалах. Но в конце похода, когда накапливается усталость, когда угасает порыв, когда забывается цель пути, когда принимается решение остановиться на привал, тогда строится военный лагерь, в который собираются изможденные, деморализованные, потерявшие ориентацию люди.

Вы киваете на Запад? Они шли, не переставая, три века. Они устали. Нам же предлагают строить новый лагерь в нескольких шагах от старого, если не прямо на его руинах. (2004)

*

Лишь нации, чьему духу чужд эгалитаризм, способны сформировать устойчивую демократию. (2004)

*

Общество – это часть народа, которая чувствует свою ответственность за судьбы Отечества. (2004)

*

Каждый раз, когда власть нарушает закон, она выдергивает камень из своего фундамента. Меньшинство может управлять большинством только при условии всеобщей веры в святость и незыблемость правил игры. Не надоумливайте народ, что правила можно нарушать, – самим же хуже будет! (2004)

*

В годы потрясений демократия из самосохранения порождает эффективных лидеров. В условиях отсутствия внешней угрозы демократия разлагается и порождает лидеров-популистов. (1999)

*

Коммунизм не болезнь. Коммунизм – симптом болезни, именуемой «капитализмом» – такой же симптом, как рвота при отравлении. (1999)

*

В отличие от идеократических формаций, капитализм не пытается грести против течения человеческой природы. Наоборот, он, как серфер, использует энергию ее волн. Отсюда его главные достоинства (органичность, эффективность и т.д.) и главные недостатки (прямое отторжение или подспудное вытеснение тех культурных форм, что искусственно возвышают человека над Природой).

В конечном счете, все модусы существования человека можно разделить на две основных группы: а) борьба с человеческой природой, попытки подчинить или изменить ее; б) использование человеческой природы как двигателя общественного бытия. (2005)

*

При капитализме вещь делается товаром и обретает стоимость, потому что ее продают на рынке, – так полагал Маркс. А по-моему, вещь становится товаром прежде всего потому, что ее желают. Отмените рынок, не перестав при этом желать материальных благ, и это ни к чему не приведет (пример России). Опредмечивание через отношения купли-продажи вторично по отношению к опредмечиванию через желание.

Желания принадлежат сфере духа, хотя часто и направлены на материю. Поэтому, разрыв с порабощенностью материальным миром и скачок к свободе возможен лишь в сфере духовной, а никак не в сфере материальной или материально обусловленной. (2004)

*

Англо-саксонская политическая экономия и русская классическая литература – суть явления одного порядка: обе изучают человека в его сущностных проявлениях. Только человек это разный. Поэтому и бессмысленно применять к России макроэкономические законы, выведенные на чужой и чуждой почве. Почитайте нашу классику…

Если мы все же хотим развиваться экономически успешно и в русле западного опыта, то надо прежде всего оценить, насколько западная экономическая модель совместима с русским человеком. А для этого опять же необходимо совместить изучение макроэкономических закономерностей с размышлениями о существенных особенностях русского человека, i.e. с чтением русской классики. Без такого соединения любая экономическая идея останется бесплотной и бесплодной. Но и размышления о себе потеряют вне такого синтеза часть своего прикладного значения. Новая политэкономия должна стать гуманитарной, т.е. повернутой лицом к человеку, ставящей вопрос о человеке. И традиционная экономическая наука начиналась с изучения человека, но уже давно мотивы и реакции человека принимаются в ней за само собой разумеющееся. Говоря о России, мы не можем согласиться с такими hidden assumptions.

Как наивны те, кто считает возможным прилагать науку об «абстрактном» человеке к человеку конкретному. «Абстрактный» человек есть маска, под которой всегда скрывается какой-то конкретный человек, и наука о человеке всегда есть наука о каком-то конкретном человеке (Da-Mensch по аналогии с Da-Sein). Но и прилагается наука о человеке всегда к какому-то конкретному Da-Mensch. Поэтому в самом основании приложения науки должен быть вопрос о том, насколько идеализированный Da-Mensch данной теории соответствует реальному Da-Mensch, на которого эта теория проецируется. Такая гуманитарная критика экономических наук есть критика конструктивная, не отрицающая, но проясняющая. (2003)

*

Полемика в обществе плодотворна и безопасна, когда имеет в основании единые и объединяющие все общество ценности. Если раскол проходит через само основание общества, если не удается найти ценностей, которые были бы общими для всех групп общества, диалог между этими группами делается невозможным, а полемика неизменно скатывается к неплодотворному и деструктивному конфликту – такому обществу грозят катаклизмы. Здесь главную опасность представляет иллюзия о том, что общий знаменатель можно привнести в общество искусственно. Волюнтаристское насаждение «общего» знаменателя возможно лишь за счет отщепления от общества всех элементов, насаждаемого знаменателя в себе не имеющих. Это не мир, но раскол. Это превращение оппонентов в изгоев. Такое искусственное «единение» для общества болезненно и обедняюще. (2004)

*

Я вижу огромную разницу, которая чревата значительными следствиями, между двумя принципами строения и функционирования общества: гетерогенным и голографическим. В первом случае различные элементы структуры общества (институты и т.п.) органично развиваются в соответствии с логиками, отражающими их природы, но при этом в рамках общей гармонизации, образуя тем самым взаимодействие, конкуренцию и симбиоз альтернативных парадигм, характерных для различных сфер общественного бытия. Во втором случае власть стремится подчинить все сферы и все структуры общественного бытия единой логике так, чтобы в наималейшей клеточке общественного организма парадигма целого отражалась полностью, как свойства воды в одной ее капле. Такой принцип формирования общества способствует наивысшей его сплоченности, что в краткосрочной перспективе может обеспечить мобилизацию сил для решения какой-то задачи. Но в долгосрочном плане голографический тип общества уступает в жизнеспособности типу гетероструктурному, т.к. в первом все недостатки общей парадигмы транслируются на все уровни структуры, все болезни беспрепятственно достигают своего наивысшего развития, и не существует действенного механизма коррекции ошибок. [К тому же общая парадигма для частных сфер бытия является парадигмой более или менее искусственной, не отражающей полностью внутренней логики, присущей каждой из сфер, отчего проистекает относительная неэффективность голографического типа.] Природа недаром предпочла пойти путем большого разнообразия форм и полового способа размножения, где одновременно опробуются различные альтернативы, и отвергаются нежизнеспособные элементы.

Россия 90-х пыталась организоваться по гетероструктурному типу. В ней было много пороков и болезней, но вследствие разнообразия структур и парадигм, ни один порок и ни одна болезнь не была сама по себе фатальной. Сегодняшняя Россия выстраивается по голографическому принципу. Все должно «соответствовать». Определенная парадигма подчиняет все формы, структуры и клеточки общественного организма, привносит в них и свои достоинства, и свои недостатки. Альтернативные парадигмы систематически отвергаются и вытесняются так агрессивно, что скоро уже не будет альтернативного генетического кода, участками которого можно было бы заменить больные участки кода доминирующего.

Сегодня на дворе пятый год эры «Энтузиазм и Некомпетентность». Ее формообразующие принципы определяют все сферы нашего общественного бытия от экономики до эстрады и от внешней политики до спортивных репортажей. Поразительно, с какой невероятной похожестью делают свое дело люди, занятые в совершенно различных областях деятельности. Кажется, еще немного, и супружеские отношения также подчинятся девизу царствования. В каждой клеточке общества, как в капле воды, отражаются политические прорехи власти. Вообще, отказ от диверсификации парадигм и механизмов функционирования-развития общества предполагает невероятный риск – мы ставим на zero и можем потерять разом все. К тому же единообразие попирает естественную логику различных сфер общественного бытия. Россия отдается под защиту высшей покровительницы единообразия – св. Профанации.

Каков наш сегодняшний спортивный комментатор? Он плохо разбирается в том виде спорта, о котором говорит, сколько бы времени он его уже не комментировал; он путает имена и фамилии, он косноязычен; он делает грамматические ошибки в каждом втором предложении; он не оканчивает начатых фраз; он по пять раз обещает рассказать о чем-то и не рассказывает; он заговаривается; он не замечает того, что видит на экране даже простой зритель; он неспособен на самый элементарный анализ происходящего; хуже всего – он даже не чувствует эстетики своего вида спорта. Короче говоря, он не профессионален. На что же он способен? Он сыплет штампами, щеголяет спортивными жаргонизмами (не забывая при этом «извиниться за выражение», чтобы привлечь к ним внимание), фамильярничает, говоря о спортсменах; напряженным баритоном он голосит на протяжении битого часа, даже если на самом деле ничего драматичного не происходит; он источает фальшивые эмоции и деланный энтузиазм; он делает невероятно оптимистичные прогнозы и с твердой верой в будущее встречает крушение ожиданий; для него любой удар в сторону ворот противника – голевой момент, и потому он всегда может сказать, что мы «досадно» проиграли, не реализовав всех своих возможностей; для него одно и то же отставание незначительно, если догоняем мы, и существенно, если догоняют нас; его первая реакция на выступление нашего спортсмена – восторг, независимо от показанного результата; он страстно ностальгирует по достижениям великого советского спорта, которых не может помнить в силу своего возраста, жалуется на объективные трудности последних десятилетий и верит в скорое возрождение; по любому поводу и без повода он перечисляет всех наших чемпионов от Адама и благодарит всех чиновников (что, конечно же, мешает ему следить за ходом соревнований). Короче говоря, его задача не комментировать, а вселять в зрителя энтузиазм, гордость за советское прошлое и веру в светлое будущее. А что, другие наши телевизионщики заняты чем-то другим? А наши чиновники? А политики? А члены правительства? А военачальники? А «Сам»? Скоро такими же станут и учителя, врачи, предприниматели, рабочие, крестьяне, ученые, нищие, бомжи, служители культа. Вот что такое голографический тип общества. У нас скоро и акушерка будет заходиться восторгом во время родов, а потом мимоходом замечать, что ребенок-то родился мертвым (конечно же, из-за ее непрофессионализма), но это не страшно, так как у роженицы еще все впереди. (2005)

*

Когда распределение благ в обществе централизуется, а вознаграждаются только определенные качества, люди на всех уровнях и во всех сферах общества делаются похожими, вернее, имитируют схожее поведение. В обществах с нецентрализованной системой воздаяний развиваются альтернативные типы поведения, и когда доминирующий тип начинает проявлять свою несостоятельность, всегда есть чем его заменить. (2005)

*

…Что такое «нормальное» общество? По моему мнению, это общество, во-первых, способное к органичной, самостоятельной модернизации, во-вторых, способствующее формированию личности, а также творческому сотрудничеству личностей в его рамках… (2004)

*

Если в социально-политической сфере что-то и достойно, по моему мнению, называться абсолютной ценностью, то это способность общества к органичному воспроизведению самоорганизации, а отнюдь не демократия, которая есть не более чем историческая форма самовоспроизводящейся самоорганизации. (2004)

Copyright secured by Digiprove © 2016