Читая Буркхарда. Христианство пришло в античный мир, чтобы уничтожить знание, которое парализовало его волю к жизни. [Sic!]

Могущество человека и его способность решать свои материальные проблемы увеличивается с приращением его знаний. Но побочным эффектом этого приращения является утеря способности верить и через веру удовлетворительным образом разрешать свои духовные проблемы. Цивилизация приходит к параличу воли к жизни. Требуется перезагрузка. Благая весть и сыграла роль экзистенциальной перезагрузки средиземноморской цивилизации. (2005)

*

Закон расцвета-упадка: те же самые факторы, что приводят к успеху, затем неминуемо ведут к упадку. (2003)

*

На полях «Возвышенного исторического опыта» Ф.Р.Анкерсмита.

Метафоры – это те элементы языка, что обладают достаточной неоднозначностью, чтобы принимать новые смыслы, тем самым делая язык приспособляемым к меняющимся реалиям человеческого бытия и позволяя старым текстам не становиться «мертвыми» в новых условиях, пусть и ценою замены части смыслов. Метафоры – точки роста языка и основа его самоидентичности.

В ретроспективном плане метафора способна «оживлять» «омертвевшие» тексты через присвоения им смыслов новых, но старыми формами не отторгаемых, а следовательно, можно предположить, что и созвучных аутентичным смыслам, некогда в эти формы вложенным. (2008)

*

До чего же хорош Хейзинга! Наш холод и холод Средневековья – несравнимые вещи: первый – всего лишь неудобство, второй – непосредственная угроза жизни. Они не могут восприниматься одинаково. C’est génial! Наша темнота и их темнота. Наша болезнь и их болезнь. Etc., etc. Все разное. Какая богатая, какая плодотворная идея для живой истории эпох – истории, проникнутой сопереживанием, историей через вживание. На одной странице Хейзинга сказано о Средних Веках больше, чем в иных многотомных изданиях. Это та дорога, по которой надо идти, воссоздавая дух эпох. (2004)

*

История есть мифотворчество (без негативных оттенков значения этого слова). Силясь наиболее точно понять сущность прошедших эпох, она проявляет эту сущность в мифе, плодотворном для современной мысли. Дух древней эпохи воссоздается на основе дошедших до нас культурных артефактов, очищаемых от скрытых предпосылок современного мировоззрения, и все же это не сам дух эпохи, но его символический, «мифический» коррелят духа старины в обогащенном им духе современности. Таким образом, в то время, как «история закономерностей» занимается внешней связью событий, лишь «история мифа» позволяет нам заглянуть во внутреннее содержание прошлого. (2003)

*

Существует мистика истории. Дух человека стремится проникнуть в дух эпохи, и там, где они встречаются, рождается исторический миф. Тогда история перестает быть просто знанием о времени и становится переживанием времени, вовлеченностью во время, поглощенностью, очарованностью, околдованностью временем. Конечно же, мы не переживаем эпоху, как переживали ее современники, но мы уже и не смотрим на нее снаружи, как современные нам люди. Исторический миф рождается от союза, от сотворчества духа эпохи и нашего духа, и, как богатство мифа зависит от нашего внутреннего содержания, так и наш внутренний мир прирастает творимыми нами историческими мифами.

Каждый исторический миф разворачивает в мире, в котором мы существуем, новое измерение и делает наше бытие более насыщенным. В этом он стоит в одном ряду с такими явлениями человеческой экзистенции, как любовь или переживание искусства. Все они, каждый по-своему, открывают новые перспективы Бытия. (2004)

*

Исторические факты – не реальность, но останки реальности. «Научная» история – палеонтология, которая на основе заявленного «научного» метода старается расположить факты в некоем осмысленном порядке и по этому «неполному скелету» судить о морфологии организма. Если представить себе этот скелет облеченным в плоть, обладающим формой, цветом, запахом, звуком, получится исторический миф. Исторический миф – это динозавр, воссозданный из груды древних костей и обладающий реальностью, однако, это реальность иного порядка, нежели реальность того динозавра, который жил когда-то и которому принадлежали эти кости. Исторический миф – это реальность, воссозданная в нашем духе нашим мышлением и нашим воображением, основанными на нашем опыте, нашем знании, нашем воображении и нашей логике из материальных, художественных и словесных останков былой реальности, которая, конечно же, имела свои собственные знания, опыт, мировоззрение и логику, нам недоступные, неизвестные и непостижимые, ибо не только незнание того, что было известно тогда, отделяет нас от той эпохи, но и знание того, что тогда было неизвестно.

Исторический миф – то, что делает мир многомерным. (2004)

*

Дух былых эпох ускользает от нас из-за того, что мы не знаем многого, что знали их современники, но так же и из-за того, что мы знаем то, чего они не знали. Первое теоретически поправимо, второе – нет. Ах, если бы можно было перед вратами в средневековую церковь оставлять свое современное образование, как оставляет мусульманин перед входом в мечеть свою обувь!

Семь столетий ученые, лучшие умы своего времени, трудились над расширением наших знаний об астрономии, геологии, антропологии для того, чтобы мы уже никогда не могли прочесть “Divina Comedia” так, как читали ее современники автора. Наши звезды – не их звезды, наши духи – не их духи, наш Бог – не их Бог, наша история мира – не их история, наш человек – не их человек. Видения, порождавшиеся тогда каждой строкой, каждой терциной, разрушены нашим знанием и безвозвратно потеряны для нас. Мы пытаемся реконструировать их воображение, но в лучшем случае имеем скелеты динозавров, мы латаем расползающуюся ткань живого представления заплатами из пожухлых символов и засушенных мифологем, мы тешимся разговорами о «новом» понимании, короче говоря, мы имеем мумию вместо цветущего и пышущего здоровьем тела, а иссушено это тело нашим знанием. (2004)

*

Культурное восприятие истории есть переживание мгновения прошлого в настоящем. И пусть это переживаемое в настоящем мгновение прошлого отличается – не может не отличатся – от реально прожитого в прошлом мгновения (ибо субъекты переживания не только различные личности, но и личности эти принадлежат разным эпохам). Только такое переживание мгновения прошлого в настоящем является продолжением бытия прошлого в настоящем и надежда на его переход в будущее. Только непосредственное переживание прошлого – конечно, искаженное современным менталитетом, – а не сухое изучение фактов, создает преемственность времен. История ожившая, история одухотворенная, история, где дух переживающего сейчас сталкивается и смешивается с духом пережитого тогда, есть миф. Реальность же мифа не в его строгом совпадении с фактами – которого, кстати, не гарантирует и «сухая» наука – а в его способности обогащать, оплодотворять настоящее. Так, дух переживающего историю способен оживить дух ушедших времен и обогатиться этим духовным опытом. Кто стремится одухотворить мертвый мир, тот одухотворяется живым миром. Кто отдает, тому возвращается сторицей. (1999)

*

Читая Тревельяна. Думаю, водораздел между Средневековьем и Новым Временем можно считать переход (занявший не одно столетие) от технологии «как бы побольше отнять» к технологии «как бы побольше произвести». С возрастанием сравнительной эффективности последней увеличивается экономический вес, а затем и политическое влияние классов, организующих производство, а не просто пользующихся через банальный отъем его плодами. Со временем это привело к изменению представлений об экономической целесообразности, политического сознания и этики.

Попытки в современном мире вновь поставить «отнимающий» класс (будь то в форме криминалитета, рэкета, всемогущей бюрократии, стоящих над законом «слуг царевых» или в любой иной форме) над классом, который организует производство, атавистичны и не могут не вести к экономическому упадку.

Для Англии переломом можно считать тот момент, когда власть увидела свой интерес не только в том, как бы побольше отнять у производителей сукна, но и в том, как бы через внутреннюю и внешнюю политику способствовать увеличению производства. Это осознание новых интересов порывает со Средневековьем и делается залогом будущего могущества Великобритании. Уже с XIV века в Англии невозможны «романтические» военные авантюры, составлявшие основу российской внешней политики и при Елизавете Петровне, и при Павле I, и при Александре I, и при Николае I, и при Александре II. В Новое Время нации накопляющие, какими бы скудными ни были их ресурсы, брали верх над нациями расточающими. Те, у кого созидание национального богатства было целью, а не средством для чего-то иного, оказались в капиталистическом мире наиболее успешными. (2005)

*

В книге Д. Хэгерманна «Карл Великий» содержатся интересные соображения относительно принципиальной невозможности привязать интересы элиты к интересам государства в рамках монархии. Только давление снизу (т.е. гражданское общество), а отнюдь не давление сверху (авторитарная власть), способно удерживать правящий класс в границах общественного (государственного) блага.

Весьма поучительна и картина социальных сдвигов в эпоху Карла с имплицитно заложенными в них следствиями. Жесткая централизация с отрывом местного управления от связи с населением (упразднение института утверждаемых собранием свободных воинов герцогов и назначение графов в качестве имперских «бюрократов») привела к феодализации общества, разложению класса свободных франков как социальной опоры центральной имперской власти и, как результат, к политической раздробленности. [Свободные франки, которые до того могли апеллировать к центральной власти, защищаясь от произвола герцогов, потеряли эту возможность, когда на место герцогов пришли имперские бюрократы графы. Сопротивление имперскому бюрократу – бунт против самого императора. Так свободные франки лишились возможности противостоять прессингу местных элит и были вынуждены стать их клиентурой (вассалами), что в свою очередь лишило императора прямых отношений со своим народом и сделало его заложником тех же самых местных элит. Теперь войско набиралось графами из своих клиентов, и налоги с вассалов шли не в имперскую, а в графскую казну. Наступил феодализм.]

Удивительно, но современная российская власть не пропустила ни одних грабель, о которые разбил себе лоб великий король Средневековья, включая и его неудачные попытки учреждения промежуточных ступеней региональных эмиссаров и создание марок (пограничных графств с режимом «чрезвычайного положения» и с наделенными чрезвычайными полномочиями в обмен на удержание территорий в сфере политического влияния «маркграфами»), а также щедрую раздачу бенефиций (денежных потоков) в обмен на лояльность. Такой возврат политического мышления на уровень «темных веков» европейской истории ошарашивает.

Одно маленькое отличие: Карл не сумел спаять воедино то, что приобрел сам, – нынешние разваливают то, что было спаяно веками.

*

У Хэгерманна ясно видно, как прекращение внешней экспансии франков вызвало взрыв конфликтов в их обществе. У нас тот же эффект вызовет падение цен на энергоносители.

*

Карл Великий удивительным образом опередил политическое сознание своего века. К старости он, кажется, понял, что не может справиться с контролем над правящей элитой без опоры на свободных граждан. Потому и призывал он – увы, тщетно – всех свободных франков знать свои права и отстаивать их перед произволом магнатов и (им же назначенных) бюрократов. И это в начале IX века!

[Очень хорошая книга, правда, в чудовищном переводе.] (2005)

*

На полях “Le Moyen Age, 987-1460” G. Duby.

На стр. 10. [“Il n’existait pas de formation politique qui ne fut alors pensée comme une maisonnée.”] Был ли у цивилизации иной путь достижения экономической эффективности, кроме как через downsizing политической единицы до размера домашнего хозяйства с последующим вырастанием домашнего хозяйства до размеров современного государства? [В Поздней Римской Империи экономика была всецело подчинена политике. Распад Империи опустил политику до уровня хозяйства. То, что нам кажется упадком, было на самом деле перестройкой общественных структур. Напрашивается вывод: каждый раз, когда политика будет окончательно отрываться от экономики, и хозяйство будет ставиться всецело на службу политике, будет происходить downsizing политических структур до уровня структур хозяйственных, воспринимаемый, как «распад». Это защитный механизм.]

На стр. 15. Как органична система отношений в средневековом обществе! Неоромантизм выдрал из ткани этих отношений некоторые элементы – те, которые представились заряженными этической или эстетической ценностью, – и оставил проклятыми (еще со времен Просвещения) многие другие элементы. Отсюда такие печальные явления, как фашизм и наша сегодняшняя загаженность мозгов.

На стр. 16. Какая интересная связь! Ордалия, суд Божий, дуэль – следствие из Христовой заповеди «не судите». Действительно, как может человек судить другого человека? А в схватке бойцы – всецело в руке Божьей, Он Сам производит Свой суд. Здесь предполагается активная вовлеченность Всевышнего в дела мира.

Однако средневековый идеологический mainstream предполагает окончательный Суд за пределами мира. Это возлагает на мирские власти обязанность обеспечивать в мире заповедованный Богом порядок. Только так Царство Небесное может вызреть в этом мире. Такая идеология содержит в себе определенные внутренние противоречия, но эти противоречия в Средние века так и не были осмыслены.

К стр. 262. Деньги и свобода. Деньги и индивидуализм. Деньги и зарождение личностного начала.

Самостоятельная личность – это “avanture”: приключение, авантюра. Выделение личности из общины, поиск ею своей собственной, личной судьбы – самое масштабное и самое драматическое приключение, которое можно вообразить. Этот процесс имеет духовные корни в христианстве с его личным спасением, но катализатором социальной реализации этой тенденции послужили деньги. Они позволили человеку оторваться от своего места (прежде всего, места в социальном порядке). Они позволили человеку брать судьбу в свои руки. В конце концов они развалили патриархальное общество Высокого Средневековья. Какие возможности они открыли! Сколько опасностей привнесли в жизнь!

И еще одна интересная мысль Дюби. Рыцарский роман отражает процесс становления личности, возникновения у человека личной позиции по отношению к миру, самостоятельного пути в мире. С точки зрения социальной и экзистенциальной, рыцарский quest – это становление собственной судьбы, осознание собственного долга, реализация собственной миссии. С точки зрения психологической, странствие по дикому лесу – это расширение сознания, интеграция огромных массивов бессознательного и попытка их упорядочить. Приключение – это не исполнение своей роли, как у эпических героев. Приключение – событие, способствующее индивидуации, формированию личности. Guillaume d’Orange (герой эпоса) – совершенный рыцарь. Parsifal (герой романа) – рыцарь совершенствующийся. Соответствие образу идеальному vs. формирование образа неповторимого. Что узнает Гийом по ходу действия поэм его цикла? Ничего. Скорее, по ходу действия он реализует свое уже имеющееся знание, демонстрирует идеальное соответствие своей роли. Парцифаль узнает мир и познает себя.

В XII-XIII веках европеец выбивается из роли. Так зарождается личность, без которой сегодня мы не можем помыслить человека. Эта личность есть превышение человека над совокупностью ролей, которые он играет в обществе, в экономике, в семье, в рамках представляемого религиозного миропорядка и т.п. (2009)

*

На полях книги Ле Гоффа «Рождение Европы».

Нас стр. 109. Три источника, три составные части феодализма. 1) Хочу контролировать все. Никакого самоуправления. 2) Государство слишком велико, чтобы во все вникать самому. Назначаю полномочных представителей. 3) Пусть делают что хотят. Главное – чтобы был результат.

Таким образом, сословие «представителей» отделяет правителя от народа. «Представители» отвечают за народ и имеют над ним полную власть. Простой человек все свои вопросы решает с ними. Еще немного, и центральная власть теряет почву.

Стр. 172-173. Очень интересно! Я сам об этом много думал. Наша беда в том, что у нас есть города, но нет горожан. Городские крестьяне по-прежнему живут как в широком поле. Не видя друг друга, так и не открывшиеся миру, с так и не дифференцировавшимся сознанием.

Стр. 228. Именно так я и представляю органический рост. Изменяется один из элементов. Подлаживаясь, начинают изменяться и другие. «Лидеры роста» поочередно меняются. Система вышла из статического равновесия и существует теперь в равновесии динамическом. Это частные кризисы, которые не становятся кризисом глобальным, но, наоборот, являются признаком развития. (2008)

*

О средневековом мышлении. «Слон. Что он означает? Что хотел сказать Господь, создавая его?» (2005)

*

Средневековье заканчивается, когда человек расчетливый демонстрирует свои неоспоримые преимущества в борьбе за существование перед человеком страстным. Смекалка победила силу, производительность – отнятие, деньги – знатность, кредит – честь, прагматизм – принципиальность, упорство – напор, упорядоченность – волю к власти. (2004)

*

В моей хронологии Новое Время – это эпоха от Эразма до Ницше. (2004)

*

Читая Буркхарда. Диоклетиан в какой-то момент усмотрел в христианской церкви нечто наподобие масонства, т.е. сплоченный, живущий по собственным законам, неподконтрольный императорской власти и агрессивный в своем прозелитизме организм. Отсюда гонение на христиан. Константин же увидел в институте церкви систему управления, альтернативную выхолощенной, неэффективной государственной администрации. Когда государство в очередной раз не сумело сломить «масонство», император решил сам стать во главе его («масонства») и с его помощью упрочить свой контроль над государством. Константин действительно велик в том, что увидел живую, пронизавшую всю плоть действительной жизни, готовую структуру власти и использовал ее вместо традиционной, но отмирающей структуры. В деморализованном и духовно упадочном государстве он соединил политическую власть с духовным авторитетом, к тому же подкрепленным эффективной системой организации и пропаганды, тем самым совершив революцию в политическом сознании Империи. Думаю, что Ленин, создавая партию, которой было суждено подменить собой государство, сознательно или бессознательно вдохновлялся опытом Константина. Напротив, последние российские монархи, систематически отторгавшие и подавлявшие насколько могли выраставшие из живых сил общества структуры (взять хотя бы Союз земств) ради сохранения структуры, легитимность которой была осенена традицией, проявили косность политического мышления.

Три века гонений сделали из церкви институт, с организаторскими и управленческими способностями которого не мог тягаться ни один другой институт Империи, а религиозная мотивированность его членов была готова стать ядром нового единящего принципа государства. Еще сотни лет церковь преследующая жила тем превосходным административным мастерством, что выработала церковь преследуемая.

[Только вот христианству эта мирская карьера церкви вряд ли пошла на пользу.](2005)

*

Религия жива, пока она интерпретируется в духе современности как текст на родном языке. Религия омертвела, когда она переводится на язык современности как иноязычный текст.

Или по-иному. Религия жива, пока она оказывает большее влияние на дух современности, чем дух современности на ее интерпретацию. И наоборот. И религия видится сквозь призму современности, и современность сквозь призму религии. Но одно из начал всегда преобладает. Не скажете же вы, что в интерпретации современности религия сегодня играет такую же важную роль, как современность в интерпретации религии.

Христианская Европа выпала из времени Священной Истории, когда на религиозных картинах персонажи библейской и евангельской эпох стали изображаться в исторических, а не современных картине костюмах. Думаю, примерно тогда христианство превратилось в иноязычный текст, требующий перевода на язык современности. Можно это назвать эмансипацией современности. Эмансипированная современность оборачивается к религии и требует от нее говорить на понятном языке сообразно с реалиями актуальной жизни. Отныне религия делается приживалкой, вынужденной угождать взглядом и вкусам хозяев дома.

Замысел картины. Милиционеры ведут задержанного Иисуса. Кругом безразличная толпа. Пара злобных старух. Жлоб средних лет со своим «Так тебе и надо!». Лица самодовольные, лица замкнутые, лица раздраженные. В отдалении – интеллигент трусливый и жалкий. И т.д., и т.д. Идея: ничто не изменилось, мы живем все в том же мире, в котором был распят Иисус, приди Он снова, было бы то же самое. Почувствовать себя современником Священной Истории.

Слишком надуманно, слишком рационалистично. Вдохновенные полотна так не пишутся. Выйдет фальшиво. Но сама мысль все же верна: мы живем в том же мире, мы те же люди.

*

В современной Западной Европе Искупление было бы невозможным. Иисуса поместили бы в клинику для душевнобольных и вкусно бы там кормили. А вот у нас условия и для страстей, и для распятия еще сохранились. Так что, как говорится, soyez les bienvenus! (2005)

*

Читая Черчилля. Как похожи между собой Кромвель и Ленин! Оба не были среди тех, кто начинал революцию. Оба ожидали от революции совсем иного, нежели то, чем она стала в действительности. Оба были в числе немногих, возможно, даже единственными, кто не растерялся, когда революционная толпа вышла из-под контроля, когда рухнули все заранее разработанные проекты. Оба, прагматично отбросив свои первоначальные принципы, пошли за стихией, когда увидели, что она может их вынести к власти. Оба задабривали революционную толпу кровавыми жертвами. Оба избавлялись от наиболее рьяных бунтарей, когда толпа истощила свой революционный пыл. Таков типаж успешного «вождя революции».

Когда революция выходит из-под контроля, все, кто основывает свои поступки на идеалах, обречены на поражение. Побеждают те, кто основывается на реальности и возможностях, которые она предоставляет. (2005)

*

Безусловно, Кошен пристрастен и необъективен. Это сильно портит впечатление от него. Что же остается в сухом остатке, если элиминировать эту пристрастность?

В обществе всегда имеется группа людей, которые более активны, предприимчивы и самостоятельны, чем основная масса. Они требуют от власти большей автономии, большего участия в определении судьбы общества и большего уважения к себе, чем то, которым удовлетворяется большинство соотечественников. Если власть не может или не хочет интегрировать эту группу в res pvblica, в государственные дела, эти активные люди не мирятся со своим униженным (по их мнению) положением, а становятся непримиримыми врагами власти. В чем Кошен прав, так это в том, что единожды став врагом власти, эта группа уже не готова идти с властью ни на какие компромиссы, даже на весьма разумные. После того, как в результате отвержения властью произошло разделение на «мы» и «они», власть делается врагом, которого надо непременно уничтожить. Любые уступки с ее стороны воспринимаются либо как военные хитрости, либо как признак слабости. Так как в оппозицию оказывается вытесненной наиболее активная и предприимчивая часть населения, административные и репрессивные органы власти обычно уступают ей в эффективности. Более того, у этих людей есть еще одно преимущество.

Много говорится о праве сильного. Но есть и право слабого. Слабый, видя, что у него нет ни единого шанса в прямом столкновении со своим противником, чувствует за собой моральное право на сомнительные с нравственной точки зрения действия, способные уравновесить соотношение сил. (Наиболее актуальный пример реализации права слабого – терроризм.) Так вот, граждане, чьи притязания на права и на участие в управлении обществом последовательно отвергаются властью, по отношению к этой власти оказываются в позиции заведомо слабейших. И, дабы иметь хоть какие-то шансы на победу, они вынуждены прибегать к тому роду жульничества, который именуется «политиканством». Кошен пишет об этом с нескрываемым гневом. Однако, преодолевая брезгливость, будем к этим людям справедливы – других вариантов сама власть им не оставила.

Таким образом, отказывая наиболее предприимчивой части общества в праве участвовать в государственных делах и определять жизнь общества, власть втягивает себя в тяжелую и длительную борьбу с неясным исходом. Хуже всего, что бороться ей приходится с наиболее деятельными гражданами. Таким образом, энергия государства растрачивается на подавление энергии общества, отчего пересыхает поток энергии, направляемый народом в целом на созидательные цели. Кроме того, в данной ситуации невозможно назвать какую-то надежную winning strategy власти: охранительство лишь увеличивает силу будущего взрыва, а уступки этот взрыв приближают.

Наиболее удачной стратегией является, по моему мнению, предотвращение конфронтации через интеграцию наиболее активной части общества в res pvblica. Думаю, удачным примером реализации данной стратегии можно назвать Англию XVIII-XIX веков. Подобный образ действий препятствует накоплению разрушительной энергии для масштабных внутренних конфликтов и направляет большую часть генерируемой нацией энергии на созидательные цели. Но такая политика требует, во-первых, прагматичной, во-вторых, уверенной в себе власти. Власти, претендующей на какую-либо священную миссию или на воплощение какого-то священного порядка вещей, вторжение в политику «самозванцев» не может не показаться кощунственным. С другой стороны, власть, не ощущающая себя достаточно сильной, власть с комплексом неполноценности, склонна видеть в активной, стремящейся к самодеятельности части общества скорее опасного конкурента, чем партнера. Политическую систему, в которой наиболее деятельные слои общества допускаются до участия в делах и разделяют ответственность за определение жизни общества, я бы назвал «аристократией с элементами социальной мобильности». Аристократией, т.к. к власти допускается не все члены общества, мобильной, т.к. любая социальная группа, начинающая играть в обществе значимую роль, и чье самосознание достаточно созрело, чтобы она (группа) могла принять на себя политическую ответственность (обычно эти два условия взаимосвязаны), интегрируется в правящую элиту. Такое политическое устройство кажется мне наиболее энергетически эффективным (что не значит, однако, что оно идеально).

И последний реверанс в сторону Кошена. Бесспорно, требования расширения политических прав обычно исходят от активной части общества, а не ото всего народа. Чаще всего, народ – это не более чем слепое орудие и моральное оправдание. И хотя «активисты» и верят чистосердечно, что ратуют от имени и во имя народа (порой лучше бы уж не верили!), я никогда не слышал большей лжи, чем та, что народ хочет свободы, и что свобода – это естественная потребность народа. Народ хочет жрать. Его естественная потребность – материальное благополучие, приправленное рационализацией социальной действительности (в доступных ему понятиях). Народ начинает любить свободу только тогда, когда понимает, что, только пользуясь правами и защищая их, он может гарантировать себе материальное благополучие. А значит, умной власти всегда не стоит труда переманить народ на свою сторону. Только у никчемной власти народ начинает любить свободу. И тут единственный шанс для «активистов» (только которым и нужна свобода) – это игра на низменных инстинктах толпы, разжигание ненависти, растравление зависти, т.е. то, от чего приходит в бешенство Кошен.

По сути, я с ним согласен. Да, в истории полно порядочных либералов-чистоплюев, но не они делали революции, и не они приходили к власти. Только манипулируя инертной, безразличной к свободе массой, могут добиться своего те, кто свободы жаждет. [Можем ли мы винить их за то, что они добиваются своих целей единственно возможным в их положении способом?] Можем ли мы винить их за их стремление к свободе, правам, ответственности за свою страну? Ведь их цели далеко не всегда корыстны. Соглашаясь с Кошеном по сути, я расхожусь с ним в эмоциях. Отторжение властью наиболее деятельной и амбициозной части общества создает напряженный треугольник: власть – активная группа – народ. Положение «активистов» в этом треугольнике a priori трагично. Они либо верят в то, что выражают волю к свободе всего народа, и тщетно пытаются «разбудить» спящий народ (пример – русская интеллигенция XIX века), либо осознают безразличие и инертность народа и цинично манипулируют им, чтобы добыть свободу для себя (многие из русских революционеров начала ХХ века), либо, поняв ненужность свободы для народа, жертвенно отказываются от борьбы за свободу для себя ради единства общества (многие русские интеллектуалы начала XXI века). Отметим, что в последнем случае собою жертвует наиболее активная и наиболее созидательная часть общества. Не будет ли такая потеря невосполнимой?

В треугольнике «власть – активная группа – народ» возможны следующие комбинации. 1) Власть заключает союз с активной группой, кооптирует ее в правящую элиту, и тем самым, снимается значительная часть напряжения в обществе. Большинство проблем в отношениях между активной группой, интегрированной в политическую элиту, и инертным народом, принадлежит экономической сфере и обычно в пределах ее и решается. Так продолжается вплоть до выделения из народа новой активной и еще не интегрированной во власть группы. Теоретически можно себе представить в пределе данной тенденции вхождение в правящую элиту всего народа, после чего элита перестает быть собой, а мобильная аристократия преображается в совершенную демократию с целиком активным и ответственным народом. Это не невообразимо, но уж больно смахивает на утопию. 2) Активной группе удается перетянуть на свою сторону народ и использовать его в деле борьбы за свободу. В этом случае вероятность того, что власти удастся, пусть даже ценою самых невероятных усилий и уступок, предотвратить революцию, сравнительно невелика. При этом сама активная группа нередко становится заложником взбунтовавшейся толпы. Во главе последней становятся все более и более радикальные вожди. По этой логике, революция всегда заходит дальше, чем изначально предполагали ее идеологи и организаторы. В пределе, активная группа может вовсе потерять контроль над «революционными массами» (как было в Февральскую революцию), после чего наступает хаос. Но в конце концов, после морей и океанов крови, активная группа все же обычно (русские революции не в счет) добивается искомых прав и свобод. Обретает их, пусть не в полном объеме, и весь народ. Таким образом, бытие общества качественно меняется, ну уж а становится ли оно лучше или хуже – это вопрос вкуса. 3) В обществах, где маленький человек из народа особенно остро ощущает свою слабость и испытывает особенно сильное недоверие к своему более предприимчивому и удачливому собрату, власти достаточно легко вбить клин между народом и выделившейся из него активной группой. Власть позиционирует себя в качестве «защитника слабых» от «произвола сильных». Народу внушается мысль о том, что от прав и свобод выигрывают только сильные, народу же выгоднее пребывать под покровительством власти, абсолютистский характер которой до некоторой степени уравнивает сильных со слабыми. Таким образом, активная группа общества, подавляемая сверху и ненавидимая снизу, оказывается в изоляции. Однако подавить политические амбиции этой группы, не подавив или хотя бы не сузив существенным образом ее экономическую активность, невозможно. А ведь это наиболее предприимчивая и деятельная часть населения. Поэтому периоды политики союза власти с народом против активной группы (яркие примеры – эпоха Александра III или наше время) не могут не породить застойных явлений в экономике (экономический рост при А.А. был в основном результатом реформ А.Н.). Такие периоды не могут долго длиться (даже в значительно более мягкой форме, подобный союз с народом социалистических правительств Европы исчерпывает себя за один-два срока), а активная группа выходит из них еще более озлобленной и непримиримой. Думаю, столпы русского капитализма не стали бы финансировать террористов-эсеров и Ленина, не ощущай они себя под властью Николая и его отца изгоями и нелюбимыми чадами. По моему мнению, союз власти с народом, направленный против амбиций активной группы, тактически позволяет власти снять остроту текущих политических проблем, но если эти проблемы не будут в скорости решены по существу, они скоро вернутся, причем вернутся еще более неразрешимыми. И я знаю лишь один пример, когда такой союз смог стать долгосрочной основой государства. Союз принцепсев и римской черни, сломав традиционную социальную структуру римской республики, сумел создать государство-империю, которая после этого гнила и разлагалась еще триста лет. Такое долгожительство я склонен объяснять отсутствием серьезных внешних врагов (вплоть до конца III века) и медленностью социальных и экономических процессов в античном мире… (2004)

*

Ужасы революций невозможно понять, если упускать из виду грехи «старых режимов» (причем, необязательно совершенные их хронологически последними правителями). Эти грехи играют в истории роль, отводимую во фрейдизме детским переживаниям. Шрамы от унижений, оскорблений, несправедливостей и подавления из поколения в поколение накапливались в душах революционных и околореволюционных групп общества. Без этого не подается анализу их порою немотивированная ненависть и жестокость во времена революций. Конечно, на это накладывается болезненный садизм отдельных извращенцев и дикость озверевшей от вседозволенности толпы. Но я бы не стал сводить всю кровавую баню революций к банальным патологиям человеческой психики. Рассмотрение революционного террора в отрыве от былых обид (действительных и мнимых) запутывает картину.

Кошен цитирует французских историков: «Революция Тэна – это изображение дуэли, в котором стерли одного из противников, отчего другой стал казаться сумасшедшим.» (Сеньобос) и «Представьте себе в открытом поле одну армию, которая бросалась бы с яростью на облака пыли; сколько трупов будет после этой схватки! Это как помешательство Аякса.» (Кине). Он справедливо возражает, что нечеловеческую жестокость революции нельзя объяснить только защитой от контрреволюционной опасности. Он ищет корни этой жестокости в дефектах идеологии, лежащей в основе революции. Это справедливо, но однобоко. Дуэлянт по-прежнему кажется в помешательстве размахивающим шпагой. Этот дуэлянт вошел в раж, сражаясь с ненавистным «старым режимом», и не может прийти в себя даже после его падения.

Изучая революции post factvm, после рек пролитой ими крови, очень трудно разглядеть в «старых режимах» не только жертв, но и виновников катастрофы. Тем не менее, именно они на протяжении длительных периодов времени формировали психически искалеченные типы революционеров, закладывали «детские травмы» в подкладку их душ. Это ни в коей мере не оправдывает революционных зверств. Это лишь объясняет, как возникает «идейное зверство» — не стихийное зверство толпы, а вполне сознательное и «рациональное» зверство ее вождей. По моему мнению, очень часто «старые режимы» сами воспитывали своих палачей. Замалчивание этого факта искажает историю и посылает неверный сигнал режимам, которые тоже могут стать «старыми».

[Если случилась революция, в этом виновны все.] (2004)

*

Дух якобинства есть дух мщения человеку за несовершенство человеческой природы, за невозможность впихнуть его в прокрустово ложе идеальных схем. Утопические проекты человеческого общества так прекрасны, пока не помещаешь туда реального человека. Потому радикальные идеалисты и начинают ненавидеть человека, который всю красоту им портит. Они желают блага — блага совершенного и бескомпромиссного – и испытывают злобу к живому, неидеальному человеку. Причем, характер утопии не имеет большого значения. Иван Грозный, по-видимому, был якобинцем, Петр I – тоже немного, Павел I, Ленин, некоторые из наших демократов 90-х. Надо заметить, что не всякий идеалист становится якобинцем. Для этого нужно обладать совершенным пренебрежением к действительности, граничащим с преднамеренной слепотой, и полным отсутствием сострадания, позволяющим убивать живую плоть во имя абстрактной идеи. Однако ошибочно полагать, что чудовища родятся только в лоне бескомпромиссного и безжалостного идеализма. В противоположном лагере реалистов, прилаживающих структуру общественных институтов и свою политику к слабостям человеческой натуры, немало своих монстров – чего стоит один Сталин.

Человек несовершенен и слаб. Не надо убивать его за это. Но не надо и строить общество, играя на его слабостях. Общество должно быть устроено с учетом реальной природы человека, но и с верой в возможность совершенствования этой природы, так, чтобы дать человеку возможность для наиболее полной реализации своих достоинств, своего творческого потенциала, и с другой стороны, минимизировать ущерб от его недостатков, а где это возможно, направить недостатки в созидательное русло (хотя здесь скрыта опасность перевести недостатки, которые, и созидая, остаются недостатками, в ранг добродетелей – капитализм). Этого легче пожелать, чем исполнить. Политическое устройство и экономическая система способны более или менее успешно поощрять достоинства и бороться с недостатками человека, но они не могут улучшить его природу. Лишь религия и ей подобные структуры способны на это (хотелось бы верить). Я по-прежнему возлагаю большие надежды на христианство, и одновременно опасаюсь, как бы в рамках столь модной ныне «православной идеологии» не зародилась новая генерация якобинцев, тычками и пинками загоняющих «неидеального» человека в свою нереальную утопию. Меня успокаивает лишь ощущение неискренности политиков этой ориентации – чтобы превратиться в якобинца, все-таки нужна вера в свои идеалы. Однако, как часто случалось, что из игры идеями, идущей между разумными людьми, возникали полоумные фанатики, свято верящие в эти интеллектуальные бирюльки! И тут прав Кошен: якобинцы – это обычно представители второго поколения салонных болтунов-философов, наивные и решительные эпигоны. (2004)

*

Наивно полагать, что можно поменять в стране экономическую систему, оставив при этом прежнюю систему ценностей. Ценности определяют векторы энергетики общества. Если направления этих векторов не совпадают с внутренней структурой экономической системы, начинается дисфункция последней, этический хаос и социальное возмущение. Беда в том, что экономическую систему можно реформировать за 10-20 лет, а на изменение системы ценностей уходит не одно поколение. Это проблема всех обществ, которые подвергаются сугубо внешнему, механистическому реформированию, не вырастающему из их органичного развития. Но и не реформировать такие общества нельзя, если уж они сами органически не эволюционируют.

Таким образом, успех или провал экономических реформ есть, в том числе, и культурная проблема. Этот аспект особенно значим в мультикультурных обществах, ведь ценности, принадлежащие к разным культурам, могут быть в большей или меньшей степени благоприятными для адаптации к новой экономической системе. Такие различия в приспособляемости к новым реалиям могут вызвать серьезные этнические сдвиги в социальной структуре общества, провоцируя недовольство этносов, чьи ценности менее способствуют успеху в условиях изменившихся правилах игры. А если в числе неприспособленных и основной этнос государства? Что делать? Винить во всем тех, кто сумел больше других воспользоваться новыми возможностями? Но они всего лишь играли по правилам, заявленным самим обществом. Винить неудачников? Но они всего лишь остались верными тем ценностям, которые внушались им на протяжении поколений. И их гнев можно понять. Им с детства объясняли: делай так, так и так, и будешь угоден Богу, мил Царю, одобряем людьми и успешен. А теперь делаешь «так, так и так», и ничего! Никакой благодарности! А рядом некто делает все наоборот и преуспевает. Тут с ума можно сойти – мир перевернулся. А власти что делать? Административными мерами придерживать «успешных» или попробовать изменить культуру «аутсайдеров»? Но на изменение культуры уйдет много времени, да и издержки в самой сфере культуры от вмешательства могут быть велики. Поэтому обычно выбирают административные меры. Но как только реформы обременены ограничениями, направленными против тех, кто наиболее активно им содействует, можно констатировать их провал. Но ведь если не ограничивать, неминуем социальный взрыв, да еще приправленный душком шовинизма. Вот такая квадратура круга.

По моей теории, шовинизм возникает при радикальном изменении общественно-экономической системы, к которому люди одних культур, существующих в обществе, приспособляются лучше людей других культур. Происходит резкое поднятие одних этнических групп и опускание других. Вчерашние рецепты успеха перестают работать. Причем люди, от перемен страдающие, не осознают их сути и ощущают себя несправедливо обиженными. Так рождается шовинизм. Причем на идеологическом уровне он обычно выступает как верность традиционным ценностям. В истории можно проследить динамику сферы ценностей, однако традиционалисты склонны объявлять те ценности, которыми общество жило на протяжении последних поколений, абсолютными и вечными. Ради этого даже переписывается древняя история и перетолковывается религия. Новая, реформированная система, в которой некоторые из старых ценностей делаются помехой, объявляется пагубной для культуры, государства, нации. Идеалом же провозглашается возврат к старой системе, в рамках которой приверженность к традиционным ценностям поощрялась, а отход от них карался. При этом либо вопрос сравнительной эффективности старой и новой системы совсем игнорируется, либо поощряется слепая (т.е. ни на чем не основанная) вера в возможность повышения эффективности старой системы. Социальные и этнические группы, с легкостью приспособившиеся к реалиям, противоречащим старым ценностям, клеймятся как враги, достигающие своего частного интереса за счет разрушения общественных устоев.

Трудно переоценить значение ценностей для культуры. Приверженность ценностям есть одно из непременных условий, обеспечивающих преемственность культурной традиции. И все же ценности не вечны и не абсолютны. В определенный момент времени они могут вступать в конфликт с развитием материальной сферы общества, и, хотя в дилемме «культура-экономика» мои симпатии всецело на стороне культуры, я не представляю, каким образом нация могла бы позволить себе в реальном мире отказаться от экономической модернизации в то время, как ее соседи уже модернизировались. К тому же, модернизация не требует одновременного отказа от всех старых ценностей. Перемены лишь субъективно ощущаются как «крушение всех основ», на самом же деле, костяк ценностей сохраняется, а на месте упраздненных возникаю новые ценности, которые, интегрируясь в культуру, безусловно, ее изменяют, но и сами к ней прилаживаются.

Мне кажется, что суть ультраправой идеологии, если убрать все политтехнологии и демагогическую мишуру, происходит из растерянности и раздраженности укорененного в традиционных ценностях человека, не понимающего, почему его приверженность «добру» делает его в новых условиях аутсайдером, а те, кто это «добро» походя преступает, оказываются победителями. И уже на этот «праведный» гнев наслаиваются зависть и прочие болезни человеческой природы. А если преимуществом свободы от привязанности к тормозящим и сковывающим традиционным ценностям пользуются представители иных этнических групп (что неудивительно – ведь у них традиционные ценности могут быть совсем иными), то вот и сложились условия для зарождения нацизма. Думаю, этот генезис нацизма трудно уловить буржуазным историкам, ибо для них капитализм и связанные с ним ценности настолько сами собой разумеются, что им трудно понять саму психологию отторжения этих ценностей. (2004)

*

… Вообще же наибольшая заслуга во вселенском триумфе идеи демократии принадлежит Гитлеру и Сталину. Они так напугали среднего европейца эксцессами тоталитаризма, что идея демократии была некритически принята как безусловная ценность, как священная корова цивилизации… (2003)

*

Израильская элита перемещенная в Вавилон оказалась в окружении великой и древней культуры, с которой молодая еврейская не могла равняться. Эта к тому времени тысячелетняя культура вызывала восторг своим великолепием и утонченностью, но также и протест своей растраченной духовностью. Напряженная религиозность иудеев отторгла вавилонскую цивилизацию, но в то же время обогатилась из сокровищницы образов ее культуры.

Одновременно израильская элита духовно отдалилась от своего народа, оставшегося на родине. В то время, как недавняя политическая катастрофа поставила перед элитой вопрос о новом истолковании судьбы Израиля и его союза с Богом, стимулировав интенсивную духовную работу, в то время, как пребывание в окружении высокой, но чуждой культуры сделало актуальным и критическим для элиты требование чистоты религии, простой еврейский народ, оставшийся на своей земле, быстро утерял эту чистоту.

Евреи-интеллектуалы оказались в поле, одним полюсом которого была их причастность к великой культуре Междуречья и в то же время неприятие этой культуры с позиций напряженной религиозности, другим полюсом – отсталая духовность основной массы евреев, проявившаяся в равнодушии к религиозной чистоте. [Элита осознала необходимость отстаивать самобытность своего народа на языке высших достижений современной культуры, причем отстаивать вопреки незаинтересованности самого народа.] В этом поле зародилась профетическая литература, в этом поле впервые возник феномен «интеллигенции».

Пророки Израиля – первые в истории интеллигенты. (2003)

*

Вслед за С. Соловьевым. Развитие подразумевает дифференциацию и усложнение. Но последние ставят задачу новой гармонизации и соединения частей в органичное целое. В общественном развитии эта нелегкая, подчас болезненная, задача порождает соблазн escapism’а, бегства от мира или стремление вернуться вспять, к беспроблесности. Общества, которым не удается преодолеть этот соблазн, оказываются неспособными к взрослению и развитию вообще. В критике современной западной цивилизации надо уметь различать, что происходит от стремления преодолеть ее пороки на пути вперед, а что вызвано желанием спрятаться в «беспроблемном» прошлом. Кстати, очень часто второе рядится в первое (коммунизм, фашизм и т.п.).

Давать частям свободно развиваться, но при этом на каждом новом уровне возобновлять единство целого – вот парадигма прогресса.

Одну из исторических заслуг христианства С. Соловьев видит в том, что оно, с одной стороны, обосновало самостоятельную ценность человеческой личности, а с другой – заложило более совершенный механизм соединения личностей в общественный организм.

Величайшая ошибка – пытаться развивать организм централизованно, лишив его части возможности развиваться самостоятельно, в соответствии со своими парадигмами. Такое насилие над природой процессов чаще всего ведет к искажениям, снижающим жизнеспособность организма.

Еще одно меткое замечание Соловьева: призывы, связывающие восстановление нравственности с возвратом к старине, являются по сути проявлениями материализма, ибо implicitly признают зависимость духа от форм бытия человека и демонстрируют неверие в способность духа приспособляться к материальным условиям и в конце концов подчинять их. (2005)

*

После мировой войны из национал-социализма сделали жупел. Для этого его предельно окарикатурили. Но карикатуру невозможно содержательно критиковать. И изучать ее бессмысленно – что в нее сам вложил, то и получишь. Самое страшное в национал-социализме то, что он со всеми своими последствиями уже содержался в почти нестрашных идеях. Ну, война (Первая Мировая) была проиграна только из-за предательства. Ну, унизили нас. Ну, надо разорвать унизительные соглашения. Ну, всех своих надо собрать под сенью единого и великого государства. Ну, всех чужих надо отстранить от госаппарата и mass media. Ну, усилить власть за счет упразднения автономии земель и централизации. Ну, бизнесменов заставить служить государству и делиться с ним. Все это из программы НСДАП. Чего же тут ужасного? А вот вышло из всего этого тоталитарное государство, мировая война, лагеря смерти – не могло не выйти.

И чего же достигли демонизацией нацизма? Только того, что сегодня вновь провозглашается в точности то же самое без понимания того, что и закончится это точно так же – не может не закончиться. Вопреки поговорке, бес, как его малюют – с хвостом, рожками и красными глазками – гораздо менее опасен, чем черт, каким он нам является, а является он нам с человеческим лицом, вполне благообразным и даже не чуждым «благих побуждений». И все же он – черт. (2004)

*

Чем меньше заданных точек, тем легче провести аппроксимирующую линию, тем более чистой геометрической фигурой будет рисовать она. Русская историософская традиция (я называю ее «поэтизирующая историософия») имеет тенденцию пренебрегать фактами – попросту игнорировать их – ради построения геометрически привлекательных схем. Этому во многом способствует характер нашего читателя исторической литературы – полуобразованного, некритичного, жаждущего броской красоты упрощенных схем и мечтательной недосказанности поэзии.

Как создают свои теории западные историософы (например, Шпенглер)? Сперва – кропотливая работа по собиранию и кропотливому изучению материала. Затем, когда факты-точки размещены по исторической плоскости, строится теория-линия, оптимально отражающая расположение фактов-точек. Впоследствии эта теория-линия испытуется новыми фактами-точками и при необходимости корректируется соответствующим образом. Конечно же, в построении линии необходимо участвуют творческое воображение и эстетика геометрических форм, иначе слепое следование фактам исключило бы саму возможность построения теории (ибо только осмысливание способно превратить хаос фактов в космос теории). И тем не менее, в западной историографии нет абсолютной («поэтической») свободы теории от мира фактов.

Русская историософия (от Хомякова и Данилевского до Н. Трубецкого и Гумилева с их сегодняшними эпигонами) лишь вдохновляется некоторыми фактами для построения эстетически самодовлеющей геометрической формы. В русской историософии красота превыше фактической достоверности. Более того, не теория испытуется фактами, но факты испытуются на соответствие самодовлеющей теории – ради геометрического изящества аппроксимирующей линии, «лишние» точки стираются (т.е. попросту игнорируются), а «нужные», но почему-то отсутствующие, проставляются (что, с точки зрения поэтической действительности, ни в коем случае не является жульничеством). Простые, изящные, освобождающие от необходимости разбираться в хитросплетения фактической истории теории легко воспринимаются непритязательными читателями, нравятся им, вдохновляют их. Любой противоречащий теории факт отторгается сознанием адепта теории, как угроза прекрасному миропорядку и сладостному покою этого сознания. Русская историософия – мир поэзии, полный творческой энергии и не знающий, что такое несвобода мира фактов.

Поэтическая природа русской историософии объясняет, почему несмотря на то, что практически все ныне известные миру историософкие идеи и концепции родились в ее недрах, она не произвела ни единой целостной, внутренне непротиворечивой и действительно всеобъемлющей (объемлющей все известные факты) теории. Ее ничем не сдерживаемый творческий полет порождал плодотворные образы, ее презрение к фактам развивало этот образ в отрыве от мира реальности и порождало из образов псевдоисторические химеры.

Исторический миф рождается из переживания останков былой реальности. Русская историософия есть переживание поэтического произведения современности, спроецированного в прошлое. (2004)

*

О моем даре предвидения. (Заголовок, достойный пера сходящего с ума Ницше).

Ровно три года назад на экране телевизора я видел двух ошарашенных, нерешительно переминающихся с ноги на ногу мужчин, напомнивших мне двух взъерошенных цыплят. Их бессмысленные лица показывали вновь и вновь. Как молния в моем сознании мелькнуло: эти двое уже никогда не простят этих мгновений слабости и растерянности, эти двое не устанут самоутверждаться во мщении и еще наломают немало дров. На следующий день их объявили героями – мужественные люди, решительные лидеры, – но я оказался прав: они натворили бед, долгосрочные последствия которых еще не осознаны и с которыми Запад, да и весь мир, еще нескоро разберутся. «Они ничего не забыли и ничему не научились.»

Вы мне, конечно, не поверите, но уже в тот момент будущее развернулось столь ясным в своей мрачности, что даже при желании было невозможно не видеть.

11 сентября 2004

*

«Современные» средневековые костюмы на средневековых изображениях сцен из Священного Писания показывают, насколько органично ощущал себя тогда человек частью священной истории. [Он жил в одном времени с библейскими событиями.] Сегодня сцены из Библии в современном интерьере показались бы пародией, если не кощунством. (2004)

*

История европейской культуры напоминает композицию «Балеро» Равеля: на фоне ритма, заданного христианством, по очереди солируют различные национальные культуры. (1999)

*

Исторические ситуации повторяются, история – никогда. (1999)

*

Есть правда в Ветхом Завете: за грехи некоторых Бог наказывает весь народ – и виновных, и невинных. По меркам человеческим, это несправедливо, и все же это так. (1999)

*

Народы – как кометы, несущиеся в космическом пространстве. На их траекторию влияют центры культурного и политического притяжения. Если центры близки и могущественны, комета даже может стать спутником. Если они далеки или слабы, комета лишь немного отклоняется от своего пути. Комета может, обессилев, упасть на более крупное небесное тело и слиться с ним. Столкнувшись с космическим гигантом, она может рассыпаться. Однако иногда недостаток массы может быть восполнен избытком энергии. Иногда маленькое, но заряженное большой энергией тело может увлечь за собой гиганта. Тогда комета сама становится центром притяжения.

Нет двух похожих планет. Нет двух одинаковых траекторий. Все тела движутся с разными скоростями, поэтому бессмысленно сравнивать их жизненные фазы. Кроме того, одни тела живут мгновения, другие – тысячелетия, одни движутся по кругу, другие – более или менее прямолинейно.

Есть законы, описывающие переход массы в энергию и обратно. Есть законы взаимодействия небесных тел. Есть законы, по которым другие внешние факторы воздействуют на кометы. Но никогда не бывает одинакового набора факторов. Порой могут случаться похожие наборы, создающие впечатление исторического déjà vu, но такие ситуации не длятся долго. Поэтому можно говорить о похожих отрезках траекторий, но никак не о похожих траекториях. Можно говорить о схожей энергетической заряженности, но не о схожей фазе в абсолютном измерении. Наконец, исходя из исторического опыта, можно с некоторой степенью уверенности утверждать, что при наличии множества факторов N и энергетической заряженности Е вероятно некое развитие событий. Однако построение удовлетворительной всеобъемлющей системы на базе обобщения исторического опыта, по моему мнению, невозможно. Невозможно, прежде всего из-за бесконечного числа значимых факторов.

Что же касается энергетической заряженности (главная тема Гумилева), то ее роль невозможно не признавать. Как формируется эта заряженность, мне непонятно. Развитие ее протекает в парадигме перехода энергии в массу, дикости в культуру, от захвата мечом к привлечению словом. Далее [с истощением энергии] начинается процесс выветривания частиц и дезинтеграции массы. Культура является, скорее всего, не абсолютной массой, лишенной энергии, но неким переходным моментом, некоей пропорцией того и другого. [Стадия] абсолютной массы, стремящейся к дезинтеграции, наступает вслед за [фазой] культуры.

Замечания: 1) Вышеизложенная схема слишком общая, чтобы пытаться наложить ее на реальную историю. Она дает лишь намеки на возможный угол зрения. Если рассматривать ее иначе, все опять сведется к притягиванию фактов за уши. 2) Естественно-научная образность не учитывает отличия человека от объектов физических явлений – жизни и духа. Возможно, именно дух и есть виновник тех необъяснимых взрывов энергии, которые происходят то в том, то в другом народе. (1999)

*

Очень распространенный научный метод – выхолащивание. Чем меньше жизни, тем больше схемы. Очень многие авторы специализируются на набивании чучел. (1999)

*

Мы воспринимаем историю в основном «культурно», т.е. на основании того, что вошло в культуру, отложилось и обросло в ней как миф. Были ли Средние Века более целомудренными, чем, скажем, XIX век? Очень сомневаюсь. Просто культура тогда стремилась выражать должное, а не действительное, должное же определялось искренней христианской верой. Все отклонения – а они, возможно, были более нормой жизни, чем исключением, – не входили в сферу, освещаемую культурой. И Возрождение ознаменовало не расшатывание морали, а вхождение в культуру той части живой жизни, которая доселе почиталась «недолжной» и недостойной культуры. Очень часто культурные тенденции воспринимаются потомками, и даже современниками, как исторические процессы. Отсюда мифы о падении нравов и Золотом Веке – сколь необоснованные, столь и культурно плодотворные. На самом же деле, есть эпохи, когда культура питается идеалами, и есть эпохи, когда она черпает из живой жизни, и ни одна из этих тенденций не может исчерпать собой весь культурный процесс. (2006)

Copyright secured by Digiprove © 2016