Все больше убеждаюсь в том, что сознание человека не целостно, но состоит из комплексов, формирующихся вокруг мифологем, играющих различные роли в выстраивании человеком своего отношения с миром. При этом диаметрально противоположные положения, входящие в различные комплексы, совершенно не воспринимаются в качестве противоречий. Вообще, говорить о противоречивости и непротиворечивости правомерно лишь по отношению к элементам одного комплекса.
Пример: в историческом сознании русских представление о древности нации и государства в одних контекстах мирно уживается с представлением о молодости русской нации и государственности в других. Оба представления работают на единое мироощущение, на повышение самооценки народа, и в этом они гармоничны.
Элементы комплексов сознания должны сочетаться между собой не по непротиворечивости содержаний, но по единству интенций. Лишь конфликт интенций воспринимается сознанием в качестве своего внутреннего конфликта. По крайней мере, у нас, русских, это так. (2006)
*
Паскаль одним из первых увидел, что в сознании человека очень многое из необходимого является в то же время и взаимоисключающим, и что это не дисфункция, а сама природа сознания человека, у которого в земном бытии отъят доступ к Истине. (2005)
*
О чем миф о Фаусте? Об утверждении самодовлеющей ценности земной жизни человека.
Потенциал жизни – огромное, почти бесконечное богатство; актуализация жизни – скудный ручеек реализующегося возможного. Всю жизнь человек разменивает золото на медь.
Фауст покупал у черта возможность, за реальность он не стал бы платить такую цену. Но способен ли человек в принципе реализовать всю свою возможность? Фауст Гете тем и отличается от других Фаустов, что в нем ценность конечного, свершившегося, отринувшего все альтернативы и необратимого земного бытия все же не разрушается полностью перед лицом смерти. В этом оптимизм Гете и самоутверждение человека Нового Времени. (2007)
*
Возможно, одной из сквозных тенденций в истории человека является узурпация средствами статуса цели, вытеснение целей средствами. Очень многое из того, что сейчас кажется (или ранее казалось) самодовлеющей ценностью, вначале обладало ценностью лишь в качестве инструмента. И это верно для всех уровней от самой глубинной психологии до самой высокой культуры, включая и сферы социального и экономического бытия. (2004)
*
Человек есть бытие, осознающее свою конечность и вопрошающее о своем смысле. (2003)
*
Человек – восстание материи против самой себя. (2003)
*
Человек велик как ничтожная часть мироздания. Чем больше он пытается встать в центр мироздания, тем сильнее он его (мироздание) обесценивает, и тем ничтожнее сам становится. (1996)
*
Величие и беда человека в том, что он может делать выбор. Или ему кажется, что может. (1999)
*
Служение – это свободно избранная и принятая несвобода. Только в служении смысл существования человека трансцендирует его земную сущность. Но в служении заключен риск, ибо служить можно и идолам. В свободе же риск отсутствует: свобода – это безопасность невыбора. Но в свободе и не достигается возвышения над личным и земным бытием. Свобода безопасна и бесплодна – бесплодна, когда воспринимается как последняя, абсолютная ценность. Свобода – sine qva non служения. Но она – лишь первая ступень экзистенциального восхождения. Свободный человек должен сознательно принять на себя служение своему высшему, принять вместе с ответственностью за свой выбор высшего и с риском ложности этого выбора.
Решение о служении – всегда очень личное решение. Велик соблазн манипулировать людьми, навязывая им стереотипы служения. Но навязанное служение не может быть истинным, ибо основано не на свободе.
Свобода – вот та жертва, которой желает Высшее. Значит, прежде всего надо обрести свободу. Только совершенная сознательно, в ясном рассудке жертва угодна Высшему. Значит, сперва надо достичь ясного сознания. Только любовь [к кому-то или к чему-то] делает такую жертву возможной. Значит, сперва надо полюбить.
Возможна ли здесь ошибка? Еще как возможна! Но много ли достойней служение ложному кумиру жизни без служения, свободе без жертвы? Каждый выбирает сам. Выбирает очень ответственно, ибо выбор служения и есть выбор судьбы. [Ибо на кону жизнь, единственная и неповторимая, в которой будет невозможно уже ничего исправить.] (2004)
*
Невозможно сопереживать гибели ста человек. Сопереживать можно только трагизму судьбы одного конкретного человека, личности. Чтобы по-настоящему сопережить гибель ста человек, ужаснуться ей, нужно сто раз сопережить гибель одного человека, то есть пережить индивидуальную смерть каждого. Но на это и всей жизни не хватит. Поэтому литература стремится выразить универсальный, сущностный трагизм человеческого бытия в индивидуальной судьбе. [Ведь в человеческом бытии универсально как раз ее индивидуальность, неповторимость, незаменимость.]
Сострадание экзистенциально. Личность, переживая собственную судьбу, способна сопереживать судьбе чужой. То, чему я способен сострадать, — это не факт, а судьба. Но судьба всегда личностна. Не бывает судьбы двух человек, бывает только две судьбы. Гибель двух человек может быть одним фактом, но не одной судьбой. Поэтому сострадание всегда есть сопереживание уникальной судьбе, переживание уникальной судьбы другого, т.е. оно индивидуально направлено.
Все обычные восклицания вроде «какой ужас!», «какая жалость!» или «страсти какие!» не являются и не могут являться выражением подлинного, живого сострадания. Я не верю в такую испорченность человека, чтобы он по-настоящему пережил (сопережил) трагедию гибели ста человек и не разрыдался. Сто неповторимых судеб! Сто разрушенных надежд! Сто ужасов смерти! Сто последних вздохов! Да разве можно это вынести! Если бы наше телевидение было экзистенциально, если бы хоть немного ориентировалось на отражение человеческого бытия, то новостные дикторы плакали бы навзрыд на протяжении всех своих программ, а зрители сходили бы с ума. Но телевидение интересуется только фактами. А какое мне дело до фактов? Сто человек погибли на другом конце света. Практически (т.е. причинно-следственно) это событие на мою жизнь мало влияет. Моего бытия оно не затрагивает (ибо не факт, но лишь другое бытие может касаться моего бытия), иначе говоря, живого сострадания не вызывает. Тогда зачем мне знать такой факт? От мелькания фактов я забываю о бытии. Факты учат меня безразличию. Факты усыпляют во мне сострадание.
Лучше возьму я книгу и прочту в ней об уникальной судьбе, подобной моей и выражающей природу, сущность нашей общей человеческой судьбы. Переживая свою судьбу, буду сопереживать чужой судьбе и таким образом проникну в тайны человеческого бытия, трансцендирующего безразличный и безжалостный факт. Не знание фактов, а переживание бытия обогатит меня, сделает лучше. В конечном счете, не факты, а бытие подвигает человека на поступок, влияет на его выбор.
*
Жизнь в бытии без веры была бы невыносима, поэтому человек защищает себя убежденностью в том, что реально не бытие, а факт. Mass media – один из социальных институтов, ответственных за укоренение этого заблуждения в сознании человека. [Можно сказать, что в этом его raison d’être.] (2003)
*
Сострадать можно только тому, кем (на чьем месте) можешь, несмотря ни на какие различия в нынешнем положении, себя представить. Сопереживание тому, кем для тебя быть принципиально невозможно, проблематично. Думаю, именно этот феномен лежит в основе того, что принято называть аристократической культурой (в ницшеанском понимании). Чтобы феодалу сострадать смерду, ему нужно представить себя на этом месте. Но все «принцы и нищие» суть порождение фантазии XIX века, либо плебейской культуры. Подлинный аристократ скорее погибнет, нежели окажется на месте смерда. Место смерда для него просто «непредставимо». Этим определяется все лучшее и все худшее, что есть в «ницшеанском» аристократизме, и что было в аристократизме историческом. Подлинный аристократ не может ни быть плебеем, ни сострадать его уделу. Для него раз один может быть одним, а другой – другим, значит различие в уделах совершенно естественно и закономерно – «если бы ты не был смердом (в принципе не мог бы им быть), ты бы им и не был, в худшем случае тебя вообще не было бы.»
Подлинному аристократу свойственно непреодолимое отвращение к тому, что неаристократично. Это сужает его выбор. И плебей способен на разовый героизм. Но для Цицерона выпрыгнуть из носилок и спрятаться в кустах, для Болконского броситься на землю перед бомбой, для самурая жить после гибели господина, для рыцаря жить жизнью смерда после потери своего родового замка – невозможно в принципе. Здесь нет свободы выбора – отвращение сильнее страха смерти. Свободы раба прятаться по кустам для Цицерона не существует.
Думаю, что героизм – это скорее не свобода оставаться собой, а невозможность не быть собой даже перед лицом смерти. Поэтому героизм – та же судьба. (2007)
*
Делать подлости сознательно – это патология. Делать подлости, не сознавая этого, – великий дар бессовестности.
Большинство людей делает подлости, будучи уверенными в том, что «это правильно» и «так надо». В этом свете, осознание подлости некоторых поступков (совесть) обезоруживает человека в борьбе за место под солнцем, но и заставляет искать оправдания своему «невыгодному» положению в мире где-то выше. Недаром черта Спасения проходит для Достоевского не по действию, но по обладанию совестью.
И у Достоевского, и у Ницше совесть – отправная точка рассуждений. У первого она вводит человека в противоречие с действительностью, выталкивает его из несовершенного мира, и заставляет искать Бога. У второго – почти то же самое, но так как Бога нет, совесть интерпретируется как слабость, неспособность на поступок (на определенного рода поступки), а идея Бога выводится из стремления слабости найти себе оправдание. (2006)
*
У каждого человека свой порог низости. Переступая его, начинаешь испытывать почти биологическое ощущение тошнотворной гадливости. Это не имеет отношения ни к категорическому императиву, ни к состраданию к жертвам подлости, если таковые имеются, – это что-то внутреннее, непроизвольное, властное. Думаешь ради выгоды поступить «как все», а потом вдруг отступаешь, решив – «ну его на фиг, не стоит оно того» – и вздыхаешь с облегчением. Честно говоря, порой завидуешь людям с нетребовательной совестью – кажется, Природа снабдила их чем-то очень полезным. Откуда такое различие: от рождения, от воспитания, от жизненного опыта, от книг? И можно ли винить человека за его бессовестность? Ведь мы не называем человека алкоголиком только за то, что он может легко выпить пять бутылок водки, а другого трезвенником только за то, что он блюет после первых ста грамм. Таинственная вещь эта совесть.
Человек носит свою совесть, как вериги. Только вериги можно снять. (2005)
*
Когда совершаешь поступок, его последствия, его конечный результат вовне всегда гораздо менее очевидны, чем результат внутри тебя. Будет миру (кому-то в мире) от этого поступка хорошо или плохо – не факт, но вот благо это или ущерб для твоей души – это уже налицо. В поступках экономика души важнее всего. Но если думать только о ней, забывая о внешнем воздействии поступка, она извращается. (2008)
*
Чем большее количество людей ты считаешь за людей, тем труднее поддерживать высокий уровень нравственности по отношению к ним. Очень помогает филантропии – поделить мир на «своих» и «чужих»: тогда легче поддерживать высокие стандарты отношений среди «своих», в то время как «чужие», выходит, этого просто недостойны. Думаю, что моральная сверхзадача, исполненная Иисусом Христом, и заключалась в том, чтобы распространить высоконравственные отношения абсолютно на всех людей, на все Человечество. Подавляющему большинству христиан далеко до такой «неразборчивости». А ведь различать, кто достоин человеческого отношения, а кто – нет, и есть ivdicare в Христовом смысле.
Когда я вижу людей, глядящих маслянистыми глазами и вдохновенно разоряющимися о любви к ближнему, о братстве, о совестливости, о высшей справедливости, но отнюдь не похожих своими повадками на князя Мышкина, я начинаю догадываться о том, что, наверное, 99% Человечества (ну, может 95%) кажутся им недостойными человеческого имени, что позволяет безболезненно изъять эти 99% (95%) из-под лучей беспредельной любвеобильности. Все религиозные сектанты и националисты таковы.
Сокращу Человечество до себя и своей любимой собаки и сделаюсь святым. А остальные пусть е…ся колом.
P.S. Чтобы заставить человека служить своим целям, тиранам чаще всего не приходится совершенно вытравлять в нем совесть – достаточно показать человеку, что некоторые люди рассчитывать на его совестливость просто не имею права. «Будь совестливым, но не с врагом. Будь человеком, но не с недочеловеком.»
[У нас, русских, даже слово специальное для этого есть – «нелюди». Назвал кого «нелюдем», и можно к стенке, и даже без суда…](2005)
*
Читая Шестова. Если бы львы убивали антилоп не по-животному, т.е. невинно, из чувства голода, а по-человечьи, т.е. из праведного гнева или ради «идеи», то антилоп давным-давно не было бы в природе. (2005)
*
В каждом человеке присутствует внутренняя черта между должным и недолжным. Когда человек переступает эту черту, начинается распад его личности, ибо за этой чертой другой черты нет. Наш мир уже не тот, что сто лет назад, и нам тесно в пределах старой черты. Здесь притаилась опасность. Черту можно осторожно передвигать, но ни в коем случае не переходить. Это очень тонкий момент. Вместе с тем, если отодвинуть черту слишком далеко – так, что она не будет надавливать на бытие человека, – это бытие сделается аморфным, ибо именно граница между должным и недолжным придает нашему существованию оформленность. (2004)
*
Люди рождаются по-разному подготовленными к жизни. Равенства тут нет и быть не может. Более того, по-видимому, такое неравенство входит в расчет Природы и только повышает жизнеспособность популяции. Общество есть организм, предполагающий разнородность элементов. Общество, состоящее из одних наполеонов, не могло бы существовать. Как и общество башмачкиных.
Природное неравенство людей кажется несправедливым. Но какого рода эта несправедливость? Чего лишены менее приспособленные «особи» homo sapiens? Безусловно, бессовестный лицемер имеет несравнимо больше шансов на успех, чем человек, обремененный совестью. Но имеет ли он больше шансов быть счастливым? Не уверен. Скорее, по части способности к счастью все люди более или менее равны. Просто надо желать своего счастья, ибо, если ты н е Наполеон, искать счастья в расстреле толпы из пушек или в Египетском походе, значит найти несчастье. Не родился хитрецом, так не хитри. Не родился бессовестным, так старайся жить в мире со своей совестью (люди умеют жить и с более тяжкими врожденными недугами – чем, например, церебральный паралич лучше совести?). Познай свои силу и свои слабости, ищи свое счастье и не ломай свою личность в погоне за чужим. Можно и нужно быть амбициозным, но не ломая себя, а твоя приспособленность к жизни – частично врожденная, частично благоприобретенная – a priori очерчивает круг возможного для тебя. И не завидуй другим – за большими успехами может скрываться большое несчастье. Вот что такое, по-моему, amor fati. А там как Бог рассудит, если Богу вообще есть до нас дело.
Человек может быть счастливым – это ли не оптимизм?
P.S. Общество меняется, и одни и те же человеческие качества могут в различные эпохи означать большую или меньшую степень приспособленности к жизни. Отсюда, кстати, психологический шок от резких социальных перемен – человек, который еще в предыдущем поколении был бы весьма жизнеспособным (и он знает об этом и ожидает от жизни этого), вдруг оказывается на задворках жизни.
Кстати, способность менее приспособленных объединяться для защиты от более приспособленных тоже есть форма приспособления к жизни. Чья победа благоприятней для судеб данного общества (популяции) – зависит от многих условий. Если общество пошло ложным путем, ему скоро дадут это почувствовать конкуренты. (2005)
*
Говорят: ах, если бы изменить в моей жизни то-то и то-то. Но жизнь, судьба – это целостная ткань, выньте из нее нить, срежьте узелок, и ткань расползется. Тогда будет совсем другая жизнь с другими радостями и печалями.
Я не разделяю оптимистического мнения вольтеровского Панглоса о том, что «отдельные несчастья ведут к общему благу». Я просто полагаю, что радости и печали в нашей жизни так крепко сращены, что невозможно удалить из плоти судьбы вторые, не выдрав при этом и первых. Вспомните, сколько раз ваши ошибки, по которым вы сперва горько сокрушались, становились потом причиной большого для вас блага. А как часто благо, исполнение ваших заветных желаний, вело к несчастьям. Возьмите любой судьбоносный момент вашей жизни, любой важный выбор, который вам приходилось когда-нибудь делать, и вы увидите, сколько хорошего и сколько плохого за этим воспоследовало, и что это хорошее и плохое неразрывно связаны между собой. А если бы вы приняли другое решение? Тогда не было бы этого хорошего и плохого, а было бы другое хорошее и плохое. Это не значит, что любой выбор равноценен. Но оцениваете-то вы его из конкретного момента вашего настоящего, когда позитивный и негативный потенциалы вашего выбора еще не до конца реализованы (я специально избегаю слова «следствие», чтобы не сложилось впечатление, что я детерминист). Грубо говоря, предположим, что вы выиграли в лотерею, пошли получать выигрыш и по дороги попали под машину. В разные моменты вашего настоящего ваше решение купить лотерейный билет будет обладать в ваших глазах весьма различной ценностью. Ну а если в больнице вы познакомились с вашей будущей женой, с которой затем провели самый счастливый год вашей жизни, а потом она бросила вас, обобрав до нитки, оставив вам очаровательнейшего ребенка, который, вырастя, сделался бандитом, но подарил вам внука, который в данный момент составляет весь смысл вашей жизни. И т.д., и т.д. Я не отрицаю свободы воли и не считаю, что все это были достаточные причины вашего сегодняшнего положения. Но согласитесь, что это были его необходимые причины. И главное, правы были греки – пока ваша жизнь не окончена, вы не можете с достаточным основанием судить, ко благу был сделан любой из ваших выборов или ко злу. Бытие во времени не располагает к познанию конечного (в смысле «последнего», ultimate) блага и зла. Только в Вечности делается понятным, что было добром, а что злом. А возможно, что в Вечности-то как раз добра и зла вообще не существует.
Вернемся в сегодняшний день, спешащий стать вчерашним. Любой выбор в вашей жизни – это выбор между n-ным числом черных ящиков, на которые наклеены лейблы ваших намерений. Что внутри этих упаковок, вы знать не можете. Ваши намерения – нить, на которую будут нарастать толстым слоем события, многие из которых будут для вас важнее самой нити. Выбирая свою судьбу, вы действительно что-то выбираете (выбор – не фикция), но вы выбираете не счастье или несчастье, а пакет каких-то конкретных счастий и несчастий, которые неразделимы и по большей части непредсказуемы в момент выбора, а также не могут быть в полной мере оценены, пока вы еще живы. Это не значит, что не надо [сознательно] выбирать. Человеческие проекты самоценны, какой бы жалкой ни была их прогностическая способность. Это часть нашей природы, это необходимый элемент нашей духовной жизни, это sine qva нашей творческой деятельности. (2005)
*
Свобода и счастье – сопутствуют ли они друг другу? Совместимы ли он вообще? Не в большей ли степени, чем свобода, способен служить основой для счастья долг? Если противоречия между свободой и счастьем действительно существуют, то откуда проистекают, имеют ли необходимый и всеобщий характер? В каких случаях должно предпочесть свободу, а в каких счастье?
Нет долга вез веры. Великое счастье служить долгу, который основан на твоей вере. Но когда основа веры под долгом разрушается, долг превращается в невыносимую обузу, а освобождение от него обретает видимость счастья. Но ведь любая вера, даже самая сильная и живая, не достоверна, может оказаться ложной, и тогда долг будет самообманом, а счастье иллюзией. А может ли счастье быть чем-то иным? Не будет ли означать поиск более прочных основ для счастья фактического отказа от него?
Можно ли говорить о «счастье вообще»? По-моему, счастье может существовать только относительно системы координат какого-то определенного пространства. А что определяет, что задает пространство? Вера. Пока человек находится внутри данного пространства, оно составляет единственно возможную для него реальность и в пределах этой реальности сомнение в истинности пространствообразующей веры невозможно. О несостоятельности веры можно говорить только post factvm, т.е. уже извне ее пространства. Но правомерно ли судить о достоинствах и недостатках, о ценностях и счастье какого-либо измерения, находясь в это время в другом измерении, применять к пространству чуждые ему законы? Значит, наиболее благоприятные условия для счастья создает служение долгу в системе координат, определяемой верой, которую ты разделяешь. Но почему эти системы перестают быть самодостаточными и разлагаются, тем самым обесценивая долг и, наоборот, придавая высшую ценность свободе? Есть ли у свободы позитивная ценность, помимо ценности освобождения от более не подкрепленного верой долга?
Сегодня свобода – sine qva non наиболее полного развития личности. Но было ли так всегда? И будет ли? Не призван ли долг также играть немаловажную роль в ее (личности) формировании? Думаю, культ свободы является вполне закономерным признаком духовного interregnvm. Человек освобождается от бремени ставшего бессодержательным долга, отказывается от помочей сделавшихся негодными метафизических утешений, утверждается в своем самостоянии, принимает на себя ответственность за собственное бытие. Но способен ли человек долго выдержать вне структурированных пространств? Не уверен. Способна ли свобода структурировать порядок из хаоса? Не уверен.
Когда старое пространство начинает стеснять рост человека, у последнего возникает тяга к свободе. Это благородное стремление, но свобода не дает счастья. Она – тяжелая ноша. Возможно, ее роль – в подготовке человека к принятию долга, более соразмерного его нынешнему уровню развития. В любом случае, я бы не стал обоготворять свободу на все времена. Эпохи культа свободы – это то, чем надо переболеть, как сменой молочных зубов (для своих соотечественников подчеркиваю – надо переболеть). За ними следует нечто иное.
В обществах, где ублажать мужа – высшая обязанность каждой жены, фригидных женщин на порядок меньше, чем в обществах, где каждый свободен от долга, и каждый бесится в погоне за собственным оргазмом. Свобода пресекла возможность некоторых частных трагедий, но отнюдь не создала основы для счастья как нормы. Вот как соотносятся долг, свобода и счастье.
В долге есть мера, а в свободе – безмерность. Но мера лучше сочетается со счастьем.
*
Что есть свобода в отношении к религии? Отказ от подчинения и поклонения тому, что не подкреплено твердой верой. Но не этого ли хочет от нас Сам Бог? Вы скажите, в таком случае, приверженность свободе свидетельствует о неверии? Давайте рассмотрим эту проблему по частям. Во-первых, человек не хочет служить тому, во что не верит, – если бы верил, служил бы. Это, по-моему, правильно. Но прав или неправ человек в том, что не верит (не вообще не верит, а не верит во что-то конкретное, чему его призывают служить)? А этого вообще никто не может сказать. Это дело личного выбора каждого, которого от каждого требует Бог. Таким образом, свобода – это не отречение от веры вообще (я лично не верю в безверие), а отказ от того, что недостаточно вызывает веру. Не содержит ли этот отказ в себе implicitly стремление к тому, что будет в большей степени достойно веры? Здесь есть риск отвергнуть «краеугольный камень», отмести то, что на самом деле веры достойно, но такой риск имманентен для любого решения, принимаемого в отношении веры.
Итак, свобода – это и бунт, и стремление к обновлению, и сомнение, и требовательность к предмету веры. Свобода неоднозначна, но неоднозначна и слепая приверженность традиции. Свобода низвергает идолы, и в этом не может быть неугодна Богу. Свобода неотделима от риска отвергнуть что-то жизненно важное, и в этом она небезопасна для человека. Я хочу верить, что задача свободу – расчистить место от менее ценного для более ценного. Повышение требовательности к тому, во что веришь, возвышает веру и ведет по пути к вере в Истинного. (2005)
*
Если долг основывается на живой вере, определяющей целостную и всеобъемлющую картину мира, человеку трудно представить себе что-то иное, и тем легче ему ощущать себя счастливым. Это своего рода тюремная камера без окон, в которой узник блаженно не знает о существовании внешнего мира. Самое маленькое отверстие наружу сделает его несчастным, и тогда не факт, сделает ли его даже освобождение счастливым. Снятие ограничений, упразднение внутренней структурированности и расширение самоопределения только увеличивают проблематичность счастья.
Не происходит ли проблема отсутствия личного счастья, которая мучит большинство европейских женщин, из вхождения еще в конце Средних Веков идеала романтической любви в арсенал европейской культуры? Этот идеал создал «иное» для идеала супружеского долга и тем самым взорвал основанное на неведении «иного» блаженство. Сперва супружеский долг и романтическая любовь почти все время находились в антагонистическом противоречии, делая женщин несчастными. Позже женщинам было позволено искать счастье в романтической любви, но это счастье оказалось более трудно достижимым и менее устойчивым, чем счастье в рамках супружеского долга «до грехопадения» (т.е. до познания «иного»). И теперь европейские женщины судорожно ищут на свободе то, что невозможно обрести вне долга, от которого они отказались во имя поиска и к которому они уже не могут, даже при желании, вернуться (ибо «иное» долга уже познано). Более того, они не могут поверить в счастье женщин других культур, которые еще сохранили институт супружеского долга, и всячески презирают это «убогое» счастье. Правы ли они? Зависит от того, с чьей точки зрения посмотреть.
Я не хочу сказать, что тенденция европейской цивилизации заключается в развитии от лучшего к худшему. Нет, она заключается в развитии от более легкого счастья к более трудному. Свобода и более сознательное отношение к бытию делает счастье человека более проблемным. В несвободе человека, познавшего «иное» долга, заключено величайшее несчастье, но свобода сама по себе счастья не дает. А потому, с точки зрения наивысшего счастья, движение в сторону увеличения свободы оправдано не до бесконечности, но лишь покуда им ослабляется ощущение несчастья, проистекающее от осознанной несвободы. Культ абсолютной свободы – верная гарантия отсутствия счастья. Наверное, ради обретения счастья современному человеку следовало бы активнее ограничивать свою свободу каким-нибудь долгом, но откуда взять этот долг, когда нет живой веры?
*
Человеку свойственно жалеть тех, чьего счастья он не понимает.
Если однажды людям европейской культуры удастся по всему миру разрушить темницы, в которых в блаженном неведении пребываю народы иных культур, наша планета наполнится массой злых и несчастных людей. (2005)
*
Когда человек отстаивает свое ego, яростнее всего он защищает его от подлинного.
Чем солиднее и прочнее делает человек свое ego, тем призрачнее делается мир, протекающий мимо.
Подлинное представляет для ego наивысшую опасность, ибо оно ставит под вопрос его (ego) абсолютную ценность.
Эгоизм и подлинность несовместимы. Недаром, именно в эпохи нарастающего индивидуализма возникает ощущение тщетности всего.
(Читая «Снежную страну» Кавабаты.)
*
Желать следует не счастья, и бежать следует не несчастья, а следует желать и счастья и несчастья, покуда они ведут к исполнению Долга; высшее же для человека благо – это никогда не усомниться в подлинности Долга, которому отдал свою жизнь.
Счастье как цель разрушает целостность человеческого бытия и извращает жизненный путь.
Лишь то понимание человеческого бытия приемлемо, которое соединяет в себе отношение к уникальной личности человека и его неповторимой и необратимой судьбе как к высшей ценности с определением трансцендентных целей и трансцендентного же смысла человеческого бытия. (NB!!!) Хотя я не уверен, что эта задача не сродни проблеме квадратуры круга. Но что не разрешимо в мысли, может быть вполне разрешимым в жизни. (2006)
*
С тех пор как человеку более не нужно бороться за выживание в буквальном смысле этого выражения, все, что бы он ни делал, превращается в пошлость. Против этой пошлости он бунтует, но и сам бунт то и дело вырождается в ту же пошлость.
Человек пошл по природе своей. В отличие от животного и от Бога. (2005)
*
Возможно, экзистенциальный ужас есть природный механизм, призванный вернуть заблудившегося человека на пути Природы. Современный человек свободен не исполнять свой животный долг, но по мере его уклонения от долга возрастает экзистенциальный ужас. И человек ищет Бога, чтобы в складках его плаща укрыться от Эринний, насланных мстительной Природой.
Чем еще, кроме религии, лечится эта болезнь? Возвращением к долгу. Например, материнством, когда оно преображает женщину. Вот почему, возможно, среди женщин никогда не было великих философов. В кормлении грудью имеют они то, что равноценно всей мужской философии от Пифагора до Дериды. Правда, материнство преображает далеко не всех женщин. Особенно, в наши дни.
Я читал Бодлера и подумал, что матери, кормящей ребенка, бодлеровский мир должен казаться чуждым и непонятным. (2005)
*
Массовое общество и индивидуум – какой парадокс! Именно в условиях массового общества, упразднившего помимо прочего и традиционный миропорядок с его сословиями и корпорациями, орденами и церковными приходами, сильнее всего проявляется потребность в утверждении своей индивидуальности.
Существует только одна подлинная индивидуальность – индивидуальность личности. Но такая индивидуальность требует от человека большого труда, причем, на протяжении всей жизни. Но человек массового общества к таким трудам не приучен. Он вкалывает восемь часов в сутки, чтобы на заработанные деньги заполнить остальное время легкими удовольствиями. Делание души для него слишком тяжелое удовольствие, связанное с чересчур крупными начальными инвестициями себя. Поэтому человек массового общества решает проблему с индивидуальностью так же, как он привык (приучен) решать все свои проблемы. Он индивидуальность покупает – как любовь в борделе, как удовольствие в магазине XXX Video, как мечту в кинотеатре. Зачем тратить время на все про все, когда можно стать профессионалом в чем-то одном, заработать деньги и купить на них все, что тебе нужно у других профессионалов. Только дело в том, что это «все про все», достигнутое собственными духовными, душевными и иными усилиями, и есть настоящая человеческая личность, единственный путь обретения индивидуальности.
Индустрия развлечений уже давно торгует не одними развлечениями. Ее основной товар – атрибуты индивидуальности. Она за недорого продает человеку возможность чувствовать себя индивидуальностью, став фанатом группы Y, а не певицы Х, сделавшись рэпером, а не металлистом, вставив серьгу в пупок, а не в ухо, вытатуировав на себе череп, а не сердечко, одев на себя джинсы, а не юбку, встречаясь не с девушками, а с парнем, потребляя пепси, а не коку, и т.д., и т.д. Это массовое производство индивидуализирующей мишуры оказалось настолько эффективным, что вытеснило на периферию нашей жизни более благородные субституты личности – такие, как партийность, принадлежность к идеологии, конфессии или течению в искусстве, даже национальность. И это неудивительно. Ведь алхимия маркетинга способна делать золото из ослиной мочи. Нет ничего, что теоретически не могло бы стать атрибутом индивидуальности. Покажите поп-звезду с воткнутым в зад веником и готовьтесь продать миллион веников по 50 баксов за штуку (прибыль пополам). Но и любое возвышенное проявление человеческого духа, любое настоящее явление культуры так же непременно будет девальвировано, сведено на уровень китча, который может быть использован в качестве атрибута индивидуальности для массового человека. Короче, Девятая Бетховена на мобильниках и Джоконда на галстуках. Опошленный шедевр, как средство самовыражения массового человека.
Как это удобно и практично: атрибуты индивидуальности производятся массово, с низкими удельными издержками, и любой человек может себе позволить собрать себе из них, как из детского конструктора, «оригинальную» индивидуальность, чтобы потом тыкать ею всем в глаза и требовать для себя признания. Главное, все дешево, без усилий, с удовольствием. Только формирования личности, увы, от этого не происходит, и вся индивидуальность сводится к чисто внешним, не обладающим экзистенциальной ценностью поступкам. Такая индивидуальность напоминает грамоты о том, что «вы стали почетным гражданином нашего города (монахом нашего монастыря, рыцарем нашего ордена, богатырем нашей земли)», которые можно за пару долларов купить в любом историческом месте. Это майка “I love Paris” вместо французского гражданства, причем носит эту майку очень часто тот, кто вообще в Париже никогда не был. Вот что такое псевдо-индивидуальность, не имеющая в своей основе истинной личности. Вот почему «индивидуалист» есть существо в высшей степени стадное, и вот почему совокупность таких «индивидуалистов» образует массовое общество. Вот почему культура, неразрывно связанная с процессом формирования личности, вместо богатств, хранящихся вечно, производит теперь мишуру, обновляемую каждый год. В массовом обществе быть личностью – это бунт, а носить майку с Че Геварой (Ленноном или Королевой Англии) – это конформизм, даже реакция.
[Наверное, излишне добавлять, что Bentley, Armani и Rolex – это просто другой конструктор, а не качественно иной способ формирования личности. И модные галереи, и светские приемы, и рояль для отпрысков… ] (2004)
*
Я брезглив. Возможно, патологически брезглив. Но когда рвет мою заболевшую собаку, подтирая блевотину, я почти испытываю удовольствие от преодоления брезгливости ради несчастного пса. Не знаю, как это назвать, но в этом что-то есть – что-то от «подлинности», от правды жизни. Ненормально брезговать такими вещами, как, например, пеленки собственного ребенка и т.п. Не обратил бы на это внимание, если бы не читал в то же время Розанова.
Долг сладостен. Сладостен, когда в гармонии с душой. Современный человек потерял вкус к долгу. Видимо, слишком часто навязывали ему долг, душою отвергаемый. Вот и возлюбил он свободу от всякого долга. А ведь долг гораздо ближе к любви, чем полагают. Любовь, которая не порождает долга, – не любовь. Свободная любовь эфемерна. Долг – этот спутник подлинной любви, любви как желания счастья любимому – создает кристаллическую решетку, в которой любовь способна прожить дольше, чем миг. Конечно, когда умирает любовь, решетка эта коснеет и ни коим образом неспособна заменить собою такую утрату. И все же… Современный человек ищет счастья в свободе от долга и не находит. Никогда не найдет. Если счастье возможно, то только через исполнение долга созвучного душе.
Здоровая свобода – свобода выбора служения, а не свобода от служения. В культе свободы человека ото всего – величайшая неправда Запада. Скорее даже – болезнь. (2005)
*
Кто живет долгом (истинным, ложным – все равно; главное, чтобы не постигло разочарование), тот на склоне дней счастлив чувством выполненного долга. Кто живет для счастья, тот на склоне дней тоскует либо по счастью утраченному, либо по счастью прошедшему мимо.
Счастье – это что-то такое, чего искать не следует. Оно всегда приходит «в нагрузку».
Сделать поиск счастья жизненной целью – верный способ счастья не найти. (2005)
*
Экономика жизни. Жизнь выдается нам в валюте, подверженной неумолимой инфляции. Величайшее заблуждение человека – стремление накоплять (to save – сохранять) жизнь. В последний час его хранилище будет наполнено ничего не стоящими бумажками. Единственный способ не стать экзистенциальным банкротом, единственный способ спасти ценность (value) жизни – разменивать ее, приобретать ею что-то другое.
Существо жизни – выбор, «инвестиционное решение». Мгновения удовольствия, будущее счастье, мечта, слава, загробная жизнь, любовь, семья, продолжение рода. Можно разменять один вечер на закат, а можно, как Ахилл, разменять все будущие годы (кто знает, сколько-то их будет) на бессмертные строки Гомера. Главное, на жизнь должно быть что-то приобретено. Иначе, она истечет, оставив вас с пустыми руками. Ну а что касается ценности приобретенного – кому об этом судить? Неправильное инвестиционное решение – величайшая трагедия, которая может произойти с человеком. Нет, есть одна еще более крупная трагедия – профукать жизнь, так ни на что и не решившись.
P.S. Жизненный уклад общества – своего рода паевый инвестиционный фонд. Вкладываешь в него жизнь, и кто-то принимает за тебя решения. По крайней мере, голова не болит. Но риски-то все равно все твои. (2005)
*
Пошлость – основа жизни как био-социального явления. Мы ощущаем пошлость как пошлость, только когда жизнь целиком и полностью сводится к ней. Но уничтожить пошлость совсем означает уничтожить и саму жизнь. Позитивное снятие пошлости предполагает добавление, а не вычитание. Пока есть жизнь, есть и пошлость – тут ничего не поделаешь. Не в эту ли ловушку угодил Блок? В своем последовательном неприятии пошлости он раз за разом разбирал бытие до небытия. И не пошла ли сама его претензия на стерильность в отношении пошлости. (2005)
*
Считается, это право мужчины – создавать или не создавать семью. Считается, это право женщины – иметь или не иметь детей. Неправда! Нет у них этих прав.
Вспомните о предках. Воин жертвовал своею жизнью – чтобы выжило потомство. Изможденный пахарь оставлял на поле последние силы – чтобы выжило потомство. Дикий охотник, замерзая в снегах, понимал одно – если он промахнется, не выжить его детям. Да что уж там – наши предки-приматы ежедневно рисковали сгинуть в когтях льва и леопарда – лишь бы принести пищу своим детенышам. Сколько поколений страданий и подвигов, сколько героической заботы о том, чтобы род не пресекся, чтобы мы появились на свет. Не накладывает ли это определенной ответственности?
Современная мораль мало занята долгом человека перед потомками и совсем не знает его долга перед предками. Какая уверенность в своем праве жить (пожить) «для себя»! Ведь признание за собою права «жить для себя» равносильно объявлению себя венцом Человечества. Сколько заботы, сколько пота, сколько крови многих и многих поколений – и все ради нас. И хорошо бы, если ради нашего духовного совершенства, ради наших свершений (у кого повернется язык обвинить Леонардо, Гоголя или Франциска в бездетности). Нет, они мерзли, истощали силы, голодали, только чтобы мы пожили всласть – вкусно кушали, вдоволь отдыхали, в охотку трахались без всякой заботы и без всякой ответственности.
Можно возразить, что продолжение рода – «долг» животного, но не человека. Отвечаю. Человек будет свободен от долга животного, когда подчинится долгу Божественному. Т.е. человек только тогда перестанет быть животным, когда станет богочеловеком. А пока он должен, он обязан, как любое другое животное. И какая ирония: именно поколения, более всего забывшие Бога, более всего отпали и от Природы. Современный человек покинул и Град Божий и Град Земной – все ради того, чтобы отшельничать в пустыне своих желаний.
И что же это за место такое гиблое – Европа! Сюда приходят полные жизненных сил народы, чтобы выродиться, утерять инстинкт жизни и быть смытыми новыми волнами варваров, сильных своею жаждой существования. И пусть выродки Человечества и оставляют после себя, как кораллы, множество причудливых застывших форм, все же не могу думать без грусти об их судьбе. (2004)
*
Почему мы живем? Потому что десять тысяч колен наших предков исполняли свой долг. Наша жизнь не дар, а долг (в обоих смыслах слова). Она – результат миллионов лет заботы и подвига. Мы не имеем права к ней легкомысленно относиться. Это было бы предательством.
Если бы только один из десяти тысяч твоих предков не выполнил свой долг (не захотел или не смог) тебя не было бы на свете. Уже сто миллионов лет назад кто-то бился за то, чтобы ты был. Как стыдно знать это и прожигать свою жизнь.
Эгоизм как самоутверждение может быть оправдан. Эгоизм как возведение своего «я» в ранг конечной цели – декаданс человеческой сущности. (Какая мудрая случайность – «бытие» по-древнгречески и «долг» по-японски звучат одинаково; дурной эгоизм я буду называть меоническим эгоизмом). (2006)
*
Два параллельных процесса определяют жизнь человека: процесс возрастания возможностей и процесс убывания возможностей. Возрастают возможности-способности, убывают возможности-альтернативы. Иначе говоря, с течением жизни увеличиваются способности человека наиболее благоприятным для себя образом использовать предоставляемые ему жизнью альтернативы, и одновременно с каждым мигом этих альтернатив становится все меньше.
Похоже, наивысшего потенциала жизнь человека достигает в промежутке между 20 и 30 годами, когда с уже достаточными способностями сосуществуют еще почти нерастраченные альтернативы. Однако, некоторые альтернативы могут быть потеряны уже в детстве или юности, а некоторые способности, особенно связанные с пониманием жизни, могут появиться только ближе к старости. И сколько трагизма в этих ранних потерях и поздних прозрениях! (2004)
*
Человеческая жизнь – золотой рубль, который, если разменивается, то на медяки, а если не разменивается, то какой в нем смысл. Или?
Можно ли, разменивая рубль жизни, получить что-то значительно более ценное? Как бы не обмануться?
Если в жизни ничему не служить, то не избежать ее обесценения по мере приближения к смерти. Если служить, то только тому, что ценно и не подвержено обесценению. Но что есть мера ценности? И кто судия ценности? Может ли для человека обладать совершенной достоверностью ценность того, что он выбрал для служения? Чтобы служить, нужно верить. Но вера неотделима от сомнения. Ах, как страшно ошибиться! Как страшно разменять жизнь на пустышку, на служение идолу! И все же, следует рискнуть. Нельзя в нерешительности дожидаться, когда срок обмена ваучера истечет, и он перестанет вообще чего-нибудь стоить. Риск выбора входит в тот package, что мы получаем, когда появляемся на свет. При рождении Бог не дает нам экзистенциального богатства – Он дает нам возможность его заработать. Бог-капиталист ссужает нам жизнь, которую мы должны прибыльно инвестировать. Для нас самих было бы унизительно, если бы наша жизнь была «соцпомощью», welfare, подачкой со стороны Бога, и мы были бы вольны ее прогулять, не отдав ничего взамен. Служение обязательно! Но в молитвах ли и в свечках подлинное служение Богу?
Можно думать, что служишь Богу, а на деле служить идолам. Можно служить Богу, не осознавая этого. Любое служение тому, что ценно, – это служение Богу.
Но что ценно???!!! (2005)
*
Уже миф о грехопадении показывает, что знание необратимо. Оно исчезает только вместе со знающим человеком. Здесь от нас ничего не зависит. Верю, что земного знания не станет, когда вострубит труба. Но до тех пор по незнанию можно только испытывать ностальгию.
Знать – судьба человека. (2005)
*
Общество в принципе неспособно признавать целостную человеческую личность. Что бы там не фантазировали утописты, конкретный человек для общества всегда какая-то функция (хотя в некоторых обществах целью может быть и человек, но всегда абстрактный). Целостную личность конкретного человека может признать только другой конкретный человек. Только в личном общении наивысшего порядка (любовь, дружба) в человеке ценится именно его личность – в своей целостности и сама по себе. То предпочтение, которое современный человек (особенно на Западе) отдает самореализации в общественной сфере (в т.ч. в экономике) в ущерб своим личным отношениям (в т.ч. и семейным), демонстрирует, насколько он воспринимает себя самого прежде всего в качестве функции, а не целостной личности. Грубо говоря, его профессиональные качества и социальная адаптивность, которые можно выразить в денежном эквиваленте, ему дороже собственной экономически непереводимой самости. (2004)
*
Достижения цивилизации в сфере материального обеспечения жизни делают человека беззаботным (относительно его природного состояния, конечно же). Беззаботное существование невыносимо для нормального человека. Значит, человек оказывается в поистине удивительном положении: он должен сам создавать себе заботу. Возрастает его свобода, но втройне возрастает его ответственность за свою судьбу. То, что он делал раньше, он делал, будучи на помочах у Природы. Теперь он должен показать, как он умеет ходить сам. И пока человек, по-моему, не справляется с такой ответственностью.
Только свобода, понятая как свобода творить себе заботу, а не как свобода от заботы, достойна судьбы человека. Причем, совершенно не обязательно забота творится сознательно. И все же, даже в этом случае, человек ответственен за свою судьбу. (2004)
*
Для чего существует человек? Ради счастья? Но что такое счастье? Ранний христианин, умирая на арене, был так же счастлив, как через тысячу лет еретик, сжигаемый на костре, как через две тысячи лет банковский клерк, получивший promotion или как алкоголик, нашедший деньги на бутылку. Счастлива девушка, которая «не залетела», и в то же время сколько женщин были бы счастливы забеременеть. Счастье субъективно, и любая попытка его формально определить иссушает его содержание. Более того, субъективное понимание счастья может быть манипулируемым как через воспитание, так и всем культурным окружением. При современном развитии информационных, химических и иных технологий стало реальным воплощение идеи Великого Инквизитора, и если, действительно, ради счастья существует человек, то почему бы не сделать его счастливым, каким бы убогим это счастье не казалось. Вы возразите, что есть в человеке какая-то внутренняя мера, которая вызывает пресыщенность неистинными (а что такое «неистинное»?), низменными (а что такое «низменное»?), убогими (а что такое «убогое»?) видами счастья. Гляжу я окрест, и сомнение берет меня. В любом случае, постулирование счастья в качестве конечной цели человеческого бытия соблазняет на попытки искусственного «осчастливливания» человека. Все хорошо, но отсюда изгнано достоинство бытия, а мне по наивности моей кажется, что слово «достоинство» лежит где-то неподалеку от идеи, от сущности человеческого существования. (2004)
*
Когда борются за человеческую жизнь, борются не за действительность (ибо то, что уже свершилось, не подвластно смерти), а за возможность, – не за то, что было, а за то, что могло бы быть. Причем, даже в случае победы над смертью, то, что могло бы быть, чаще всего не свершается. Выходит, победа над смертью – это возможность убегающей в бесконечность надежды, возможность веры в возможность, чистая, незаполненная потенциальность. Получается, что эта чистая потенциальность, незаполненность, которая почти никогда ничем и не заполняется, выступает чуть ли не в качестве высшего для человека блага. (2004)
*
Миропорядок, каким он сегодня воспринимается, ничего не хочет от человека, ничего от него не требует. У человека нет долга, который вытекал бы непосредственно из порядка вещей. Как тяжела эта свобода! Ведь долг в обузу, лишь когда не ощущаешь его частью мироздания. Долг, вытекающий из мироздания, наполняет бытие человека смыслом, побеждает сомнения, зовет к действию, вдохновляет на творчество. Современный мир – это назавтра последнего экзамена, первый день каникул с его опустошенностью, когда от тебя больше ничего не требуется, когда нечем себя занять, когда шатаешься, как неприкаянный, когда хочется напиться. Научится ли человек жить в этой свободе? Или откроет миропорядок менее безразличный и более требовательный к человеку? Как бы хотелось жить под сенью однозначности какого-нибудь «бусидо», но, увы, законы мироздания [известные нам] более не поддерживают подобные этические кодексы.
Человек может быть сведен к своему месту в системе координат общества. Но точно также его можно свести и к его долгу и к его служению. (Долг и служение – не одно и то же. Долг дается человеку порядком вещей, и в нем у человека нет иного выбора, как только следовать ему или пренебречь им. Служение предполагает свободу выбора.) (2005)
*
Почему животное просто делает свое дело, а мне, чтобы делать свое, обязательно нужно соотнести его со смыслом, да еще со смыслом, транцендирующим к вечности? Не потому ли, что животное живет и действует в рамках своего «животного долга», в то время как деятельность человека уже давно выпала из этих рамок. Отсюда «неоправданность» деятельности человека и его неприкаянность. Отсюда поиск долга, которому можно подчинить себя. Оказавшись вдруг свободным от «животного долга», человек начинает испытывать потребность в «священном (божественном) долге».
Эмансипация от «животного долга», пусть даже только частичная, являет собой, возможно, самое революционное в эволюции человека событие. Впервые в психологии животного возникает незаполненность. Субъективно эта брешь может восприниматься и как «свобода», и как «неприкаянность», и как «покинутость», и во многих других образах. Большое число содержаний, концепций, понятий в нашем сознании ведут свой род оттуда. Более того, есть у меня подозрение: не эта ли революция дала толчок возникновению самосознания. (2004)
*
Законы мироздания, законы Природы безнравственны в том смысле, что совершенно безразличны к нашему пониманию добра и зла. И это ничуть не подрывает бытия мира. Казалось бы, почему и человеку, как части Природы, не придерживаться этих законов? Но получается, что стоит человеку полностью отдаться их логике, и он устремляется к самоуничтожению. В чем же разница? Быть может, в разуме, который, как рычаг, усиливает любое действие человека. В Природе причина ведет к соразмерному с ней следствию, и всегда находится противодействующая ей сила, не дающая маятнику достичь катастрофической амплитуды. Человек же обладает таким мощным усилителем руля, что малейшее неловкое движение отправляет его и все связанное с ним бытие в неконтролируемый занос. Значит, человек должен жить по каким-то иным, более соответствующим его сущности законам. И эти законы должен творить себе он сам…
Думаю, мораль и нравственность имеют прямое отношение к инстинкту самосохранения. Но как инстинкт самосохранения есть функция, способная по ситуации менять свое содержание, так и нравственность обладает своей динамикой.
Мои мысли по этому поводу весьма расплывчаты, но интуиция подсказывает мне, что, с одной стороны, человеку невозможно следовать только законам Природы, и что, с другой стороны, все законы, которые имеет человек сверх законов Природы, есть эксперимент, который всегда удовлетворителен лишь частично и всегда порождает проблемы, которые человек [на данном уровне развития] неспособен разрешить. (2005)
*
Абсолютный эгоизм, как и вообще все абсолютное в человеке, происходит от разума человека, а не заложен в человеке «от природы». Именно разуму свойственно доводить все до своего логического предела. Очень многое из того, что умеренная и прагматичная Природа умеет примирять и совмещать, именно в разуме развивается в несовместимые противоречия. Если повнимательнее присмотреться, в нашей культуре и в нашем сознании немалая доля приходится на такие преувеличения и заострения. (2005)
*
Человеческая зависть основывается на неправомерном, ложном сравнении, в котором противопоставляюсь я-каков-я-есть и положение другого человека каково-оно-есть. Будто бы я-каков-я-есть, не меняясь, мог бы занимать чужое положение-каково-оно-есть. Но чужое положение есть результат всего жизненного пути этого человека, а пройти этот жизненный путь означало бы для меня быть не собой, а этим человеком. Оставаясь собой, на чужом жизненном пути, не сделать ни шага, да и сам пройденный путь формирует человека. Следовательно, мечтать быть собой на чужом месте глупо, а желать перестать быть собой, лишь бы оказаться на чужом месте, – к тому же еще и низко.
Это не снимает проблему несправедливости. Можно считать, что какой-то человек занимает свое положение «несправедливо» — невозможно при этом завидовать ему. Зависть – самое подлое из чувств. А если уж завидовать, то не положению, а судьбе. (2006)
*
Люди, недовольные своею жизнью, часто слишком разделяют свою судьбу и себя. Возможно ли представить себе человека вне его судьбы? Возможно ли говорить о судьбе в отрыве от человека?
Судьба – это человек во времени. Судьба – это отпечаток человека во внешнем. Но не бывает человека в вакууме или человека вне времени. Человек вне своей судьбы – пустая и глупая абстракция.
Не принимать свою судьбу значит не принимать самого себя. Завидовать чужой судьбе значит не любить, предавать себя.
Думать, что у тебя могла бы быть чья-то чужая судьба, и тебе было бы в ней хорошо, не просто глупо, а подло.
Подлецы жалуются на судьбу, винят во всем мир и при этом вроде бы страстно любят себя. На самом деле, они растратили свою самость и влюблены в свою никчемность. (2006)
*
Спокойно, без раздражения относиться к тому, что пребывает вне сферы твоего понимания, – не в этом ли квинтэссенция благородства духа? Это выражает уверенность в себе и отсутствие страха перед тем, что могло бы поколебать твою картину мира. Для духа «с внутренним стержнем» чуждое не опасно: в худшем случае он его отвергнет, в лучшем – оно его обогатит. Напротив, аморфные души лепятся к тому, что предает им форму, панически боятся всего, что могло бы эту форму нарушить. Для них непонятное – начало хаоса. Иначе говоря, они ощущают в непонятном метафизическую угрозу для себя.
Я не люблю Малевича. Он мне непонятен. Но я не усматриваю в нем угрозы моему миру. Я признаю относительность и ограниченность этого мира. За его пределами – бесконечность непознанных значений и непонятых смыслов. Признание ценности того, что за пределами этого мира, отнюдь не ведет к его (моего мира) разрушению. Наоборот, это расширяет его границы. Не так у тех, кто абсолютизирует «свой» мир. Возможность иного вызывает у них невротические реакции, ибо приятие иного означало бы для них отрицание своего, а «свое» для них равнозначно их самости.
Много говорят о проблеме терпимости. Но эта проблема есть лишь следствие, симптом неразвитой самости, когда самость может быть почти без остатка сведена к принятой извне форме. Тогда, действительно, признание того, что противоречит этой внешней форме, было бы равносильно краху самости, и нетерпимость является совершенно естественной реакцией самозащиты. Глупо бороться с нетерпимостью, пытаясь воздействовать на нее непосредственно, – самость развивать надо. (2005)
*
Стержень экзистенции человека – в смутном предощущении, в предвкушении некоего смысла личного бытия – смысла, превосходящего все практическое и повседневное, а также в неспособности осознать, вычленить, сформулировать и тем более доказать этот смысл. (1999)
*
Читая Шестова о Ницше. Смысл жизни в наших умах – как горячая картофелина в ладонях – перепихнуть бы его поскорее кому-нибудь – детям, Богу, возлюбленному ближнему, делу жизни, искусству – мы будем ему (Ему, этому) служить, а он (Он, оно) пусть с этой картофелиной уж сам как хочет прыгает. Как многое из того, чем мы гордимся и хвалимся (например, «самоотречение»), на самом деле, только лишь выражает наше нежелание нести самим нести свою картофелину. (2005)
*
Одна из основных функций мифа – это создание особого пространства, внутри которого тем или иным способом находят решение актуальные для человека экзистенциальные проблемы. Иными словами, миф – это убежище, внутри которого человек может существовать беспроблемно. Тогда неудивительно, что культуры способны зарождаться и развиваться только под сенью мифа. Однако, мифы весьма неоднородны. Большинство из них стимулируют одни аспекты человеческого бытия и затормаживают развитие других. Таким образом, мифы создают перекосы, исправить которые невоможно без ущерба для мифа. Сомнение в истинности мифа вызывает экзистенциальный взрыв – все решенные и игнорируемые в рамках этого мифа проблемы вновь врываются в человеческое сознание. Поиски новых решений ведутся уже помимо мифа. Миф, ранее тотально определявший структуру сознания, теперь ютится в его уголке в качестве объекта эстетического созерцания и чуланчика, в котором можно спрятаться от безжалостного, десакрализованного мира. Своевременный отказ от одряхлевшего мифа ведет к расширению сознания, но обрести структуру это расширенное сознание сможет лишь в новом мифе, снимающем вновь возникшие экзистенциальные проблемы и тем самым создающем пространство для продолжения роста человека. (2005)
*
Для всякого животного можно создать вольер такого размера, что животное и не заподозрит, что оно несвободно, и это нормально. (2004)
*
Современный человек напоминает домашнюю собаку, немного перекормленную, обуреваемую морем бесполезных инстинктов и чье существование формально оправдывается лишь одним-двумя гипертрофированно развитыми служебными умениями. Смотрю я на бездомную дворнягу, которая счастливо нежится на летнем солнце и жалко дрожит на морозе, обегая зимой в поисках пищи помойки, – гляжу и думаю, счастливее она своего домашнего собрата или нет. В ком больше достоинства: в породистом аристократе, возлежащем на толстом ковре у ног хозяина, или в драном, облезлом ублюдке, чье существование каждый миг под угрозой, но чей единственный хозяин – Природа? У меня нет ответа. (2004)
*
Г. Миллер. Судьба как процесс «изготовления» человека.
Бесполезно, даже из лучших побуждений, вмешиваться в судьбу человека – ведь мы не знаем замысла, по которому последний «изготавливается». Возможно лишь «сотворчество» в своей судьбе.
Через что бы и к чему бы ты не шел, ты идешь в «куда надо». Это не означает фатализма и пассивности – твой выбор и твое действие являются важным вектором в силе, ведущей тебя «куда надо».
Почти «Гамлет».
Наверное, протестантам такой взгляд на мир не кажется столь необычным, каким он кажется мне. (2006)
*
Эпизод с молью – можно сказать, «Притча о моли» — у Павича. Смерть – наиболее семиотически насыщенный феномен из всех нам доступных. Если Бог хотел нам что-то сказать, Он сказал нам это через смерть.
Лотман пишет о минимум двух языках, которые необходимы для функционировании культуры. Нет ли здесь невольного отражения дуализма жизни и смерти, ведь мы осознаем нашу экзистенцию одновременно в свете и той, и другой. (2004)
*
В человеческом бытии длящаяся пустота противостоит наполненности мгновения. Если бы мне было надо интерпретировать Царство Небесное, я бы интерпретировал его как полноту. Именно интерпретировал, т.к. вообразить такое я не могу. Не это ли называли когда-то плеромой? Однако, на земле наполненность возможна только на фоне пустоты и даже только благодаря пустоте. (2004)
*
Человек есть Миф, состоящий из того, что он думает о себе, и того, что он думает об [своем] инобытии. (2000)
*
Бытие есть долг. Не в смысле, что человек должен быть, а в смысле, что человек есть, когда должен и тем, что должен, и тем более есть, чем более исполняет свой долг.
Одной из функций религий было укоренять в человеке долг, когда человек выбился из полной зависимости от долга животного. Эпоха же нигилизма навалилась на человека видимостью свободы от всякого долга.
Сегодня ответственность за выбор себе долга всецело лежит на человеке, и это человека подавляет. Что лучше: двадцать лет отдать служению неподлинному долгу или те же двадцать лет провести в поисках подлинного; заблуждение с последующим разочарованием или тщета? Не знаю. Знаю только, что счастье возможно лишь в первом случае.
Бытие есть исполнение подлинного долга. А неподлинного? Небытие? Или лишь низшая, меньшая степень бытия? Мне ясно одно: свобода сама по себе, свобода в чистом виде – это небытие. Ценность свободы лишь в праве самому оценивать подлинность долга и выбирать себе долг. Но это и величайшая ответственность, и величайшая мука. Как бы желал я, чтобы Бог уволил меня от свободы! Но для меня величайшее богохульство принять подобное послабление от другого человека. Переуступка своей ответственности за экзистенциальный выбор кому-то другому есть ложь. Самовольное отречение от свободы есть преступление [перед Богом].
Любовь порождает долг, а если не порождает, то недолговечна. (2006)
*
Божественное предначертание действует в нас не непосредственно, но заключается в тех способностях, которыми наделены мы от Бога. И это уже наше дело реализовать или нет тот богоданный потенциал, что в нас заложен.
Отсюда, величайший грех – разбазаривать божественный дар. Второй по тяжести грех – препятствовать проявлению чужого дарования. А уж из этого следует «не убий» и пр.
Не убий себя и не убий в себе. Не убий ближнего и не убий в ближнем. Не убий себя без не убий в себе делается чисто формальным. Без не убий в ближнем не убий ближнего – недостаточно. (2003)
Copyright secured by Digiprove © 2016