Credo: верю, что в душе есть место для Бога, ничем более не заполнимое – либо там царит Нечто (Сущий), либо Ничто (пустота зияющая). И насколько ноет, свербит, нарывает пустота, настолько радостно и сладостно наполнение. (2003)

*

В нашем бытии зияет пустота, черная дыра, о которой можно сказать только то, что она есть и что без нее наше бытие не было бы целостным. Я называю эту неизречимую пустоту Богом. (1999)

*

Смысл есть Бог. Бог есть смысл. Возможно, Бог много больше, чем смысл, но мне он является как смысл. [Смысл всего и смысл моей жизни…](1999)

*

Бог есть Пустота, внутри нас зияющая, темнота непроглядная. Пустота подобна пульсирующей Черной Дыре. Она то затягивает нас, то выплевывает, то сосет наши силы, то выбрасывает в нас импульсы энергии невероятной силы (эту энергию зовем мы вдохновением или одухотворенностью). Сколько не свети в эту темень фонарем, возьми хоть прожектор, а она от этого лишь чернее. Но если вглядываться пристально в эту черноту чернот, то могут почудиться невыносимые для глаза вспышки света. Эта Пустота нудит душу и жаждет заполнения. Эта Пустота накатывает, как волна, и сама способна заполнить нас. Эта Пустота – вне наших измерений. Эта Пустота – туннель между мирами. Пустота есть Бог, Бог есть Путь. Пустота есть Вера, падение в пустоту – Мистика. Как бы не свербела в душе Пустота, в ней – сладостная Надежда. Если Пустота сомкнется, мы останемся в этом мире брошенные и одинокие, без Утешения и без Смысла.

Знаю, что мне нужен Бог, верю в то, что я нужен Богу, надеюсь разглядеть Его Откровение в Пустоте Зияющей. (2003)

*

[Опыт экзистенциальной мистики]

Сначала был Абсурд. Потом явилось Слово.

Бог – мой протест против Абсурда. Быть может, заставить людей возжаждать Бога и есть миссия Абсурда?

Бытие родило Жизнь и Смерть. Смерть убивает Жизнь. «Где твой брат,» — спросило Бытие Смерть. Смерть родила Абсурд.

Вернее, не так. Смерть не убивала Жизнь. Смерть родила от Жизни Абсурд. Ибо зачем смерть, если есть жизнь, и зачем жизнь, если смерть? Абсурд родил Пустоту от Отчаяния, Пустота родила Бога. Бог-Сын есть Бог-Смысл, и Он воплощается. Бог-Отец есть причина Бога-Сына, но Он позже Его, ибо если нет Смысла, то нет и Причины.

Теперь поставим все с ног на голову (или с головы на ноги – как вам угодно). Бог-Отец родил Бога-Сына. Бог-Сын как Смысл воплотился в Пустоте, причастил ее Божественному. Абсурд снизошел от Отца через Сына в Пустоту – не как Утешитель, но как Мучитель человеков, ибо не в утешении спасение людей, а в мучениях. И в Абсурде – вся жизнь и смерть человека.

И нет жизни без смерти, и в смерти – абсурд, и в абсурде – отчаяние и разверзнувшаяся пустота, мучение и ее сестра надежда – надежда на смысл, а какой смысл без Бога?

Такова теофания XXI века, в которой неясно, что есть начало, а что – конец, где ά, где ώ, что стоит на ногах, что – на голове. Очевидны лишь действующие лица: Жизнь, Смерть, Абсурд, Пустота, заполняемая лишь Богом-Смыслом, и Бог Трансцендентный – родитель Смысла. И Вера – вера в воплотившийся Смысл. И Князь Мира Сего, Лжесмысл, Лжеспаситель от Абсурда, Лжепобедитель Пустоты, призывающий слабых и страждущих в свои обители мирской суеты, монастыри деловой аскезы. И еще Сомнение – сомнения во всем – в жизни, в смерти, в абсурде, в   дьяволе и Боге… Сомнение – второе естество Смысла, воплотившегося в Пустоту… (2003)

*

«Кто ты, Боже?» — «Я есмь Сущий.» И все. Ноуменально – Бытие, феноменально – Пустота, непознаваемость. Пока не является Слово. Тогда вера в томящую, беспокоящую Пустоту сменяется верой в желанное, спасительное Откровение. Откровение – чудо говорящей Пустоты, чудо ноуменального знания. Без веры в Откровение возможна лишь вера в Ничто, скрывающее Нечто.

Феноменально Бог есть либо Бог Откровения, либо Нечто. И все. Дальнейшие размышления бесплодны. Богоискательство – благородная тщета. Размышления о Боге вне Откровения – пустая трата времени. Знание, полученное в результате таких размышлений – искус, боготворчество. Не веришь в Откровение? Смирись с тем, что Бог – Нечто. Этого Нечто можно жаждать, Его можно молить, Его можно даже вопрошать – но только не ждите ответа.

Если есть вера в Откровение, Откровение становится Абсолютной Истиной, царящей над всеми истинами феноменального мира. Но Оно одновременно и искушение, проявляющееся в понимании, ибо Слово ноуменально, а понимание Его феноменально. Размышление над Истиной способно рождать только истины.

Слово является не для рассуждений, а чтобы заполнить зияющую в душе Пустоту. Там Оно порождает творческий Дух и спасительный Смысл. Там Оно становится пуповиной, связывающей феноменальное бытие человека с ноуменальным Бытием.

И богословие Откровения, и философия Зияния есть хоровод истин вокруг Истины. В этом хороводе сливаются соблазн познания непознаваемого с подлинным служением Непознаваемому. Вера есть стремление. Вера есть путь.

На крайний случай, вера есть невозможность неверия. (2003)

*

Существование Бога интуитивно постигается из избыточности Бытия. (1996)

*

Если бы Иисус стал царем, то стал бы царем для старого человека. В его смерти и воскресении – возможность перелома, возможность появления человека нового. Власть могла бы дать только внешний закон. Человека внутреннего власть изменить неспособна, ибо силе человек всегда подчиняется – и физически, и морально – по своей «ветхой» природе. Лишь подчинение бессилию Распятого, лишь исполнение заповедей, идущих против силы мира, способны преобразить внутреннего человека, создать человека «нового».

Состоялось ли преображение? До некоторой степени. До какой? Продолжается ли? Способно ли завершиться? (2007)

*

Вопрос, благ ли Бог, кощунствен в принципе, ибо impliciter подчиняет Бога меркам человека. Бог есть Бог, и все, что от Него, то – благо. А если что-то и не кажется человеку благом, то какое Ему до того дело. Оправдание требуется не Божественной благости, а человеческому нравственному чувству. И все же, у Бога Свое видение мира, добра и зла (если Он вообще видит зло – et videt Devs qvod esset bonvm, etc.), а у меня – свое (с маленькой буквы). И я исхожу из своего «с маленькой буквы» видения, потому что другого у меня нет. Я даже имею нахальство полагать, что раз Бог не дал мне иного видения, значит Он хочет, чтобы я видел мир, добро и зло именно так. И Бог, для меня, есть Смысл, Который выше моего «добра» и «зла». (2006)

*

Иов и Экклезиаст – вершины религиозной мысли, доступные немногим. Понять и принять то, что человек явился в мир не для счастья, но чтобы исполнить неведомую ему миссию, предначертанную непостижимым Божественным Провидением. Понять и принять, что Всевышний ничего нам не должен за наши страдания – никакой компенсации. Осознать, что Бог есть благо, независимо от нашей оценки, Сам по Себе, ибо Он есть все, Он есть целостность, и для Него нет добра и зла, которые существуют и действительны (т.е. все-таки не вымысел и не иллюзия) только для нас.

Могут ли подобные убеждения удовлетворить простого, массового человека? Нет – тому нужно воздаяние за его беды, тот хочет «спасения», а не соучастия в Провидении. Поэтому массовые религии и отвергли суть прозрений Иова и Экклезиаста. Только Шекспир в «Гамлете» принял их. (2006)

*

Мне кажется, что прощать Богу чужие страдания безнравственно. Я прощаю Ему только свои. (2006)

*

Разум человека имеет пределы. Воля человека простирается за пределы разума. Как это возможно? Что можно волить за пределами разума? За пределами разума лежат миражи разума, и именно на них простирается воля. Но философия абсурда уничтожает этот trompe l’oeil и обнажает грубость бетонной стены, огораживающей поле разума. За этой стеной может быть все что угодно, а может и ничего не быть. Камю предлагает жить внутри нее, как если бы снаружи ничего не было. Но ведь это только результат его произвольного выбора. С тем же правом можно было выбрать и Бога скрывающегося за стеной. Обнаженная от иллюзий стена – необходимое условие и для чистой веры. Она же делает совершенно необходимым выбор, основанный исключительно на чистой вере: либо ничто, либо Бог. Этот выбор невозможно подвергнуть объективной оценке, по поводу чистой веры по определению невозможно что-либо сказать. Но какая из альтернатив, коли Истина непостижима, делает мир внутри стены красивее, насыщеннее, богаче? По-моему, и в этом я расхожусь с Камю, Бог эстетически необходим миру. Конечно же, это ничего не доказывает.

На самом деле, вера в Бога-за-стеной ничуть не упрощает экзистенциальную проблематику и не сильно приближает нас к позитивной вере. Бог-за-стеной для нас непостижим, непостижима для нас и его воля. Как же нам сообразовать наше внутристенное бытие с волей Бога, которую мы по определению сами познать не можем? Только через Откровение, которым Бог «переступает» через стену [NB! Не мы к Нему, как в некоторых медитативных практиках, а Он к нам]. Не вера в Бога per se, но только вера в Откровение снимает абсурд. А вершина отрицания абсурда – это абсурднейшая вера в воплотившегося по сю сторону стены Бога.

Бог-за-стеной может быть и просто трансцендентным Смыслом. Тогда в Его явлении нет надобности. Но надо понимать, что стена – это стена только для нашего разума, для Бога же ее не существует. Как человек является муравью, наступив (возможно, нечаянно) ногой в муравейник, так и Бог человеку. (2006)

*

Любит ли младенец свою мать? Думаю, нет. Она ему жизненно необходима, и вместе с тем, она для него непостижима. Он цепляется за нее, как за жизнь. Это не любовь, это – другое.

Вот примерно так я отношусь к Богу.

Букашка, которую человек нежно взял на ладонь, неспособна ни ощущать его любовь к себе, ни отвечать на нее. Тут имеет место непреодолимая пропасть непонимания. Откровение – это самое чудесное и самое великое, что дали человеку религии Писания. Надо только удерживать себя от фамильярности.

Не бесцеремонна ли любовь человека к Богу?

Чтобы любить Бога, надо представлять Его – пусть даже бессознательно – человеком, присваивать Ему человеческие качества. По-моему, Бог превосходит то, что можно любить. (2006)

*

Что значит любить? Желать блага? Желать счастья? Быть готовым на жертву ради этого? Так можно ли любить Бога, который и так обладает благом и счастьем, да еще в совершенной степени, и которому не нужна наша жертва (только если для каприза)? Поставим вопрос еще более парадоксальным образом: вообще возможно ли любить совершенство, если в нем нет хотя бы малюсенькой червоточинки недостатка?

Или любить значит желать? Но по отношению к Богу это совсем немыслимо.

Можно ли любить бесконечно могущественное, безмерно превышающее? В подобных отношениях находится со своею матерью новорожденный. Любит ли он ее? Скорее, испытывает в ней необходимость и требует от нее внимания и заботы. Любовь приходит позже, со взрослением и выравниванием.

Так можно ли любить Всемогущего? Испытывать к Нему благодарность – да. Лояльность – да. Уважение – да. Страх – возможно. Покорность – да. Но любовь?

Иисус – другое дело. Хотя и здесь не все просто. (2006)

*

В церкви. Ощущаю ли я любовь к Богу? Еще раз – нет. Слишком велика дистанция. Если все мы – сыны Божьи, то я – грудной ребенок. Маленькие дети еще не испытывают любви к своим родителям. Они эгоистичны. Родители нужны им жизненно, и они это ощущают. Родители для них не объект любви, а потребность. Именно такую критическую, витальную потребность испытываю я по отношению к Богу. А чтобы любить Его – наверное, я еще слишком мал. Я так мал и неразумен, что, даже ощущая свою неспособность жить без Него, я все равно позволяю себе скандалить и что-то от Него требовать – в младенческой, т.е. в совершенно беспардонной манере.

(2006)

*

Любить значит желать другому счастья. Любить значит желать другому блага. Любить значит тем самым допускать, что у другого может быть нехватка счастья и блага.

Легко любить слабого. Труднее любить сильного. И возможно ли любить всемогущего? Как любить Того, Кто всем обладает, независимо от твоей воли? Как любить Того, Кто не может всем не обладать? Как любить Того, Кому ты не нужен со своей любовью, ибо Он и так совершенен? Ведь в любви так важно быть нужным!

Я психологически неспособен любить Совершенного. Любви нужен хоть маленький изъян, хоть какая-то нужда в чем-то.

[Ср. Платон: Эрос – дитя Изобилия и Нужды.] (2006)

*

По пути из Парижа в Неаполь.

Eros и Agape – два разных аспекта любви или две совершенно разных любви? Желание обладать тем, кого любишь, и желание блага тому, кого любишь. Первое амбивалентно. Оно овладевает человеком [влюбленным] и диктует ему отношения и поступки. Второе однозначно и чисто. В Agape человек всецело сохраняет свободу воли. Но есть ли в Agape достаточная энергетика устремленности?

В Евангелии и у Павла – только Agape. У Платона мирообразующее начало – Eros (тяга всех элементов Бытия друг к другу). Eros – в основе мистического восприятия: как можно желать блага Тому, Кто Сам – Благо? Его можно только желать.

Eros и Agape. Любовь от пустоты и любовь от полноты. Что значит «возлюби Бога»? Бог любит от полноты, и, подражая Богу, человек любит ближнего так же. Но Бога человек любит от недостатка – в пустоте души рождается любовь к Богу. Христианская любовь – экономика недостатка и избытка. Причем недостаток внутри человека взывает к Богу, избыток направляется вовне на окружающий мир. Причем, по-видимому, избыток рождается из недостатка. (2009)

*

Если Бог безразличен к человеку, то и человеку безразлично, есть Бог или нет.

Когда человек говорит о Боге, он говорит о Боге, повернутом к человеку лицом. (2003)

*

Зачем придумывать Ад, если Бог мог бы сказать человеку, как маленькому мальчику: «Если ты будешь себя плохо вести, Я уйду и никогда не вернусь.» И мальчик испугался бы и заплакал. (2003)

*

Почему страдание причиненное должно искупаться страданием испытываемым? Почему разрушение не должно искупаться созиданием? Потому что то, что уничтожено или повреждено, неповторимо и невосстановимо: можно создать новое, но не то же. Поэтому разуму, яснее воспринимающему баланс разрушение-созидание, очищение через страдание кажется абсурдным, а нравственному чувству, более чуткому к ценности и драматизму уникальной и необратимой судьбы, – не совсем бессмысленным.

Очищение начинается с осознания нанесенного вреда и его необратимости. Осознание, если оно подлинное, наносит душе страшную и незаживающую рану, которая болезненнее любого страдания и для которой любое страдание – как анестезия. Если это не так, то страдание бессмысленно. Но раскаяние не должно заканчиваться на страдании. Разрушение должно возмещаться созиданием – не восстановлением разрушенного, ибо разрушенное невосстановимо, за что и казнит себя кающийся, но созданием нового. Ущерб необратим, и потому вина и долг нанесшего его неисчерпаемы, но творчество, созидающее новое, – долг раскаявшегося (но никогда не заслуга). Раскаяние полноценно, только когда состоит из трех элементов: осознание – страдание – творчество.

P.S. Страдание ничего не восстанавливает и ничего не обращает, а также ничего не извиняет и не ставится ни в какую заслугу. Оно скорее симптом. Оно то, без чего не может обойтись тот, кто подлинно раскаялся. Внешнее симулирование страдания, даже если оно бессознательно и по-своему искренне, совершенно бессмысленно. Если человек полагает, что уже содеянное можно чем-то искупить, хотя бы страданием или воссозданием, значит он по-настоящему не раскаялся. Суть раскаяния в осознании необратимости содеянного и невосполнимости причиненного ущерба. Вина виноватого бесконечна, искупается она только милостью Божьей, а покамест она создает неисчерпаемый долг, которому раскаявшийся следует, надеясь на прощение, но не будучи никогда уверенным в нем. Страдание же его никому не нужно, кроме его самого: если можешь – не страдай, ибо страдать, если можешь не страдать, – глупо.

P.P.S. Страдание – самое интимное, самое чистое, самое подлинное – поэтому оно не сходит с уст профанирующего ханжества. «Страдание зачтется» – это суд человеческий, [а не Божий]. Не можешь не страдать – страдай для себя. Ибо заслуга не в страдании, а в том, что не можешь не страдать. Да и в этом ты не можешь быть уверен. Кого обманываешь, страдая когда мог бы и без этого! Да и какая заслуга, если бы и не мог – скорее симптом. (2006)

*

В церкви. Я никогда не прошу у Бога успеха. Я никогда не прошу у Бога счастья. Я больше не прошу у Бога знания. Даже бессмертия я не прошу у Него.

«Да будет воля Твоя» – самые близкие мне слова в Евангелии. Я прошу у Бога того, что Он считает для меня лучшим. Даже если это потери. Даже если это страдание. Для меня это – связь со Смыслом, без которого существование теряет свою ценность. С тех пор, как я поверил, скорее, почувствовал – а произошло это как-то незаметно, сам не помню когда, – что Бог ведет меня по жизни, что это Он задает мне задачки, которые я должен решать, жить стало легче. По-моему, то же ощущение заставило Гамлета сказать «да» своей судьбе. Что есть успех? Что есть счастье? Что есть благо? Сегодня одно, завтра становится своей противоположностью. В безоблачной радости сегодня могут уже прорастать семена завтрашнего безграничного горя. Так чего же желать?

Я не знаю, чего желать для себя. Вернее, я хочу многого, но никогда не решусь просить об этом Бога, ибо сам не понимаю, чем эти желания для меня чреваты. «Господи, сделай для меня то, что считаешь нужным,» – вот единственная молитва, которую я себе позволяю. А если моя жизнь хоть чуть-чуть нужна Богу (как жаль, что христианство отрицает, что Бог может нуждаться во мне!), то я просто счастлив, ибо тогда в моей жизни есть смысл. (2006)

*

Возможно, я неправ в том, что готов подчинить Богу скорее свою судьбу, чем свою волю, а возможно ли одно без другого.

У меня выходит, что Бог может действовать во мне и через меня – что я очень даже приветствую – и помимо моей воли. Т.е. мне хотелось бы, чтобы Он по своей воле определял мою судьбу без моего сознательного усилия. Но если человеку дана свобода воли, то только через свободное подчинение воли человека воле Божественной может Бог действовать в человеке. Но чтобы свободно и сознательно подчиниться воле Бога, надо обладать совершенной верой в подлинность Откровения, эту волю выражающего. И это камень преткновения. Я действительно хочу жить по воле Бога – хотя бы потому, что считаю это для себя лучшим, – но мысль отказаться от своей воли в пользу воли, выраженной в Откровении, мне претит. Не могу переступить через это. И тогда все рушится. Без подчинения своей воли заповедям из Откровения в христианстве концы не сходятся с концами. (2006)

*

Мужчины хотят, чтобы женщины видели их силу, но каждый мужчина в глубине души мечтает встретить женщину, которой можно будет открыть и свою слабость – а слабость есть в каждом из нас, – которая примет его слабым и даже полюбит его таким. Перед мужчиной такое раскрытие [своей слабости] невозможно. Перед мужчиной мужчине естественно быть сильным. Тут нужна женственность.

Я долго не мог понять значение культа Девы Марии в христианстве. Казалось бы, Христос и так Бог Милосердия. Ну куда тут еще и Заступница. Но, видимо, чтобы принять человека с его слабостями, с его поражениями в делах веры, с его срывами в вопросах благочестия, требуется Женственность. К Ней идет человек, и с Нею не так стыдно ему стоять перед лицом Всемогущего Бога.

Может ли человек простить сам себе стыд, позор, грех? Нет. Он может раскаяться и осознать свою слабость. Прощение же он может получить лишь от того, кто его любит и кого он любит. Без любви нет прощения. Своей любовью человек дает любимому право прощать, отпускать ему грехи, любимый же, если он еще и любящий, не преминет этим правом воспользоваться. А за что человек простил себя сам, в том он по-настоящему и не раскаялся. (2006)

*

Вера не требует внешних доказательств. Она рождается внутри нас и там же находит все свои доказательства. (2002)

*

Мф. 7, 16-20. Проповедь доброго пастыря никогда не рождает ненависти.

Проповедь волка в овечьей шкуре может быть и о любви, но почти всегда она приводит к ненависти. Тут трудно ошибиться. То, что привело к ненависти, не может быть от хорошего дерева, даже если ненависть эта «святая», «священная», «праведная» и «благородная». Подлинная любовь, сострадание, милосердие – всегда от хорошего дерева, к каким бы последствиям они не приводили в эмпирическом мире.

Мф. 16, 32-39. Такова модель дарения в сфере духа (включая и культуру) – от отдавания становится больше, а не меньше. И еще про то же – «кто не накапливает, тот расточает».

Отдавание в духе обогащает и получающего и дающего.

Мф. 20, 1-16. Божественная справедливость не то же, что справедливость человеческая – и слава Богу, что не то же! Так можем мы надеяться на Его милосердие. Но никто не знает, доколе простирается это милосердие – и слава Богу, что не знает. Пусть каждый старается по мере своих сил, пусть каждый борется с собой, дабы стать лучше. Успех каждого будет достигнут по мере человеческих сил и слабостей, оценен же будет по мере Божественного Милосердия.

Ибо как часто ребенок не может оценить меры недопустимости своих шалостей, но верит в любовь своих родителей. Без такой веры его жизнь и его развитие были бы порабощены страхом. Однако если он уверует в родительское всепрощение, ничего путного из него не выйдет. Стремление «не огорчать» родителей – плод ответной любви ребенка. Не то же ли в отношениях человека с Богом?

Раньше я никогда не понимал, что отношения с нашим Богом начинаются с ощущения Его отцом. Иные отношения либо подавляют нас, либо искажают Его всемогущество и Его личностную природу. Бог есть Все, и у этого Всего есть воля.

Мк. 3, 28-30. Не означает ли «хулить Святой Дух» в т.ч. и подменять силу, действующую в том, кто творит добро, сводить благодеяние к иным [более низким] мотивам? Такое «хуление» меняет картину действительности, делает подозрительным все возвышенное, лишает мужества действовать вопреки логике эмпирического мира. [Такое неверие в возможность преодолеть мир есть на самом деле неверие в силу Святого Духа в нас действующего.]

Мой принцип таков: если не знаю достоверно иных мотивов какого-либо поступка, связываю его со стремлением человека к добру, и слава Святому Духу!

Лк. 1, 53 «…Алчущих исполни благ, и богатящихся отпусти ни с чем.» Это про приближение к Подлинному. Кто приближается к нему снизу вверх, смиренно, опустошенный, с жаждой наполнения, «нищий духом», чающий обогащения – тому оно благодать. Кто подходит к нему сверху вниз, снисходительно, полагая себя судьей (обладающим духом, чтобы судить), наполненным предрасположениями и ожиданиями – для того оно будто в пластиковой оболочке, тот ни аромата его не чует, ни вкуса не предвкушает, и даже вид для того обманчив.

Для встречи с Подлинным сосуд должен быть опустошен, но хорошо подготовлен. Потому из опыта и знания вредно то, что только наполняет, и полезно то, что формирует. Многие «берегут» себя от пропускания через себя того, что формирует, а потом оказываются неспособными вместить Подлинное. Многие не пропускают через себя, но наполняют себя, и не оказывается Подлинному в них места.

Если будете спрашивать меня, что есть Подлинное, то ни я вам этого не смогу толком объяснить, ни сами его не найдете. Верьте, что оно существует. Ищите его. Будьте готовы открыть себя ему. И оно явится в том или ином образе: любовь, вера, встреча с прекрасным в искусстве, поступок… Все это подлинно. Но все это может оказаться и видимостью…

Деян. 28, 26-28.

Почему многие не узнали Бога? Потому что заранее «знали», каков Бог. А разве можно такое знать!

Поэтому узнали нищие духом, судившие не по «знанию». Поэтому не увидели те, кому их «знание» застлало глаза.

Ожидать что-то каким-то значит не дождаться. Придет к тому, кто не имел ожиданий.

Что значит ждать Бога? Тот, кто ясно понимает, чего ждет, тот ждет не Бога. К такому если и придет Бог, он Его не узнает, ибо придет Он другим. Он всегда Другой по отношению к нашим ожиданиям. Своими ожиданиями мы отгораживаемся от возможности непосредственного контакта с Богом.

Кто ждет приметы, тому не будет примет. Кто ждет знака, тому не будет знака. Кто ждет знамения, тому не будет знамения. Кто ждет чуда, тот не дождется чуда. Соответствовать человеческим ожиданиям, подавать ожидаемые знаки значило бы для Бога лжесвидетельствовать о Себе. Ибо Бог не то. Он приходит незаметно, во внутреннем или внешнем событии, и трогает наше сердце. А мы чувствуем или нет.

Ожидания не дают состояться встрече. Надо ждать без ожиданий. Только тогда встреча может состояться.

Иудейские книжники слишком хорошо «знали» своего Бога. Но есть подлинные вещи, о которых не может быть подлинного знания, ибо они превосходят всякое знание.

Только вера, только открытость живому чувству, только ожидание без ожиданий. Vox clamantis in deserta – голос Бога в пустоте ожидания без ожиданий.

И еще. «Нет пророка в своем отечестве» – это про то же. Соседи слишком хорошо знали Иисуса. В их «знании» было то, что Он не Бог и даже не пророк. Их «знание» сделало их слепыми. Трудно увидеть и услышать сквозь такое «знание».

Следует всегда понимать относительность нашего знания о вещах, несоразмерных нашей познавательной способности. А многое ли ей соразмерно?

1 Ин. 4, 12. Бог узнается не по образу, но по действию – по Его действию в нас и по нашему действию в мире. Об этом неоднократно в менее явной форме говорил Сам Иисус. Бог не олива. Бог – плодоношение. Если нет на оливе плода, значит, нет в ней Бога. Нет Бога – нет жизни. Подлинной жизни. Кто ожидал увидеть Бога в каком-либо образе, тот просмотрел Его в Его действии.

Каково действие Бога, по которому можем узнать Его? Любовь.

Об этом – «Бога никто никогда не видел. Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас.»

Мы встречаем Бога в нашем сердце. Мы встречаемся с Богом в любви наших ближних. Мы свидетельствуем о Нем в нашей любви.

P.S. Когда я молюсь о дорогих мне усопших, я говорю только: «Господи! Прошло уже столько лет, а моя любовь к ним все еще жива.» Нужно ли Богу еще другое свидетельство? Не я говорю – любовь во мне свидетельствует. Бог, Который между нами в любви, свидетельствует. Живая любовь – лучшая молитва о них, лучшее свидетельство о подлинном в их жизни.

Рим. 5, 18-21. Закон обострил осознание человеком своего греха. Закон ввел грех в сознание человека. Закон также выявил неспособность человека по силам своим оправдаться перед Богом. Через Закон и грех человек ощутил свою потребность в благодати и Божественном милосердии. Так Закон и грех подготовили приход Спасителя.

Без практической невозможности для человека по силам своим жить без греха была бы невозможна сама миссия Христа. Проповеди Милосердия и Любви, проповедь Отечества Бога были бы лишенными почвы. Блудный сын должен был уйти из дома, но для того у него должен был быть дом Закона. Поэтому «закон пришел позже, и таким образом умножилось преступление. А когда умножился грех, стала преизобиловать благодать.»

Закон и грех были необходимыми вехами на пути выстраивания человеком христианских отношений с Богом.

Рим. 14, 22-23. Как это страшно для людей с требовательной совестью! Никакой компенсации за постоянное и болезненное неудобство строгого суда в ощущении собственного превосходства над братьями с более покладистой совестью.

Тебе дано твое бремя – неси, другому дано его бремя – пусть несет, и то, что у того 100 грамм, а у тебя тонна, ровным счетом ничего не значит. Не понесешь свою тонну – значит, проклят. Проклят за 900 кг вместо тонны, когда тот за 100 граммов спасется. Чудовищно! По крайней мере, с человеческой точки зрения.

Но Бог дал людям разные совести. По Павлу, значит, и разные задачи. В мою голову это не укладывается. Здравый смысл, который здесь вижу, – не смотри на другого, как он несет его бремя, а неси свое и выполняй свою задачу. Бог возложил на людей разные миссии, и бессмысленно равняться на других.

P.S. Интересно, все-таки совесть от Бога или от воспитания. Если от воспитания, то какие же жернова одевают на наши шеи воспитатели!

1 Кор. 13, 8-10. Любовь – это наиболее целостное познание. Вне любви познание обладает лишь частными истинами. Любовь – это наиболее совершенная мера. Все другие меры лгут о сущности измеряемого. Любовь – единственное отношение, в котором ничто не теряется. Напротив, в любви все только обогащается и прирастает. Любовь не разделяет, но берет в целости. Любовь не отделяет, но соединяет. Любовь снимает различение добра и зла, и потому в ней нет подозрений. Любовь творит красоту.

Только любовь по-настоящему открывает любимого. Только любовь по-настоящему раскрывает любящего. Любовь преображает. Знание по любви обладает особой подлинностью. Знание по любви упраздняет менее совершенные знания.

Отсюда Павлов тезис о том, что Любовь к Богу упраздняет предыдущее знание о Боге и упраздняет Закон. Это тот внутренний опыт Бога, по сравнению с которым все умственные образы суть идолы.

Гал. 5, 16-18. «Поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти… Если вы духом водитесь, то вы не под законом.» И далее черный список «дел плоти». Потом список «дел духа». Соответствует твоя совесть (дух-водитель) списку – ты из духовных, значит, избран. Не соответствует – наверное, проклят. Но списочки-то эти… разве не закон?

Любое разделение добра и зла трансцендентное совести – это закон. Любая мера внешняя нашей совести – это закон. То, что судит, духовный я или плотский, – тоже закон. Либо судит Бог по своему милостивому произволу, и тогда нет ни Закона, ни оправдания по Закону, либо от Бога человеку Закон, и оправдывается человек уже перед Законом делами Закона.

Откуда у Павла список дел плоти и дел духа? Рискну предположить, что от Духа Святого. Для Павла или для Церкви список? Рискну предположить, что для Церкви. Для чего излагает его Павел? Как меру духовности человека, которая знак спасения. Ну, так чем это не Новый Закон? Только тем, что, на самом деле, важны не сами дела, но дух, который их производит и о котором они свидетельствуют? Только этим.

Пафос Павла таков – если делаешь праведное по духу (по совести), то ты не под Законом. Если нет в тебе духа, тогда подчиняйся Закону. Закон как мера праведности остается. Не для Бога, не для святых – для нас, сомневающихся в совершенстве своей совести. Когда человек в духе неспособен творить зло, для него нет Закона, но само-то зло Законом мерится. Пафос Павла – в состоянии святого, который в полной свободе своей творит только добро.

Для праведной совести нет Закона. Кто судия нашим совестям? Один Бог. Какой огромный риск! Действовать по совести (и с чистой совестью), не зная Закона, ибо упразднился Закон, чтобы на Страшном Суде обнаружить, что совесть-то твоя была с дефектом. Выходит, несовершенная совесть – проклятие от рождения. Или как?..

Еф. 2, 8-9. Очень важное место. Возможно, оно раскрывает Павлову мотивацию принципа спасения верой: «чтобы никто не хвалился».

У человека не может быть «равного» суда с Богом – это еще от Иова известно. Закон дает иллюзию такой возможности. Соблюдая Закон, праведник может поддаться соблазну почитать себя «заслужившим» спасения. Опасность здесь даже не в ограничении самодержавной воли Всевышнего. Исполнением конечного здесь надеются получить бесконечное. Ибо требования Закона конечны (ограничены), и дела Закона, следовательно, – тоже. Требования Любви бесконечны, ибо нет у Любви границ. У завета Любви нет минимума, исполнение которого достаточно для праведности и спасения. Вспомним у Иисуса: отняли плащ – отдай и нижнюю рубаху; прощал до семи раз – прощай еще до семижды семи; получил в одну щеку – подставь и другую; и т.д. – тут нет черты, у которой можно остановиться. Иисус приходил сказать людям это. Евангелие и проповедь Павла упразднили возможность оправдаться делом, ибо само дело стало беспредельным и невыполнимым. Исполнение Закона порождает грех у одних и самонадеянность у других. Праведник, исполнивший Закон, останавливается на своем пути к Богу. Завет Любви побуждает идти, не останавливаясь, – до бесконечности, а за Бесконечностью – Бог. Нет в мироздании уголка, который не должен осветиться светом Любви; ничто не остается за пределами должного. Перед такой задачей умаляется и грешник, и праведник. Перед такой задачей оба несовершенны, оба должны стать святее – тот, который слышит этот призыв к бесконечному и невозможному совершенству, может спастись; кто остается в пределах границ своей праведности перед Законом, тому нет пути к Богу. Вот почему проповедь Иисуса к грешникам – к тем, кто чувствует себя несовершенными, ощущает недостаточность своей праведности. Евангелие об этом – о бесконечности заповеди Любви и о недостаточности праведности перед Законом.

Перед лицом завета Любви нет праведника – кроме Иисуса Христа, Который совершенен и свят. Дела любви – sine qva жизни во Христе, но как пойдешь с ними на суд с Богом, если то, что ты делал совершенно недостаточно – и не могло быть достаточным. Только упование на милосердие Божье позволяет нам надеяться. Мы не знаем, чьи усилия Он сочтет достаточными. Мы не знаем, что Он примет во внимание. Мы верим в завет Любви и в Отчее милосердие.

Требование конечного – таков любой закон – оставляет за пределами этого «конечного» зоны тени, где никто ничего не должен, где нет любви. Конечное полагает предел на пути к Богу. Требование бесконечного не оставляет места тени и ведет к Богу. Бесконечность требования делает невозможным оправдание делами. Подлинная вера дает знание бесконечности того, что хочет от человека Бог, – беспредельной Любви. Подлинная вера в Иисуса Христа, Божьего Слова о Любви, – залог исполнения человеком Завета, который неисполним, продвижения по Пути, у которого нет конца. Не думали же вы обрести Бога в конечном!

P.S. Помните – «оставь все и следуй за мной»? Это про то же. Мало исполнять Закон, надо еще оставить имение. Мало оставить имение, надо оставить и одежду. Мало оставить все внешнее, надо оставить и внутреннее. До полной пустоты. На этом пути нет предела. Смысл данной истории именно в беспредельности требования. Не в тяжести, а в беспредельности. Здесь оставляемое «все» не имение, здесь «все» – это ВСЕ.

И дальше: «Кто же тогда спасется?» –  «Не все возможно человеку, но Богу все возможно.» Вот! Ecco!

P.P.S. Бесконечность требования – менее всего повод для благодушия. Непомерность задачи не оправдывает нашего несовершенства в делах Любви. Совсем наоборот!

Очень здесь легко соблазниться.

P.P.P.S. Ошибочно думать, что у твоего долга есть какие-то пределы.

То, что хочет от тебя Бог, не имеет предела.

Евр. 8, 10-11. Похоже, речь действительно идет о преображении совести, которая делается носителем нового завета с Богом и мерилом праведности человека. То есть, не внешний закон, но внутренний; не в книге, а в сердце; не через познание разума, но непосредственно. А чем еще мерить, когда дело идет о завете Любви? Совесть – это непосредственное, живое различение доброго и злого, должного и недолжного. Это не застывший эталон формальной нормы закона, это живое отношение к каждой конкретной ситуации, где суждение, которое сопоставляет ситуацию с системой ценностей, всегда может быть изменено, даже отменено, живым состраданием. Если что-то в человеке соответствует бесконечной природе завета Любви, то это совесть.

Но почему так несовершенна наша эмпирическая совесть?! Не раз уже отмечал, насколько не доверяю ей. Тут мой учитель – Филдинг с его блестящим «Томом Джонсом». Там «чистая» совесть героев не о праведности свидетельствует, но обличает. Это для меня главная несостыковка. Совесть для меня – вопрос вопросов.

P.S. Для меня пара «закон – совесть» является психологической проекцией сотериологической пары «спасение делами – спасение верой». При совершенной, преображенной совести вера бесконечно больше, нежели закон; при несовершенной, плотской – ощутимо меньше. С практической точки зрения, т.е. по плодам.

Мне кажется, что сегодня, действуя по своей совести, мало кто спасется. Но не мне, слава Богу, судить.

Откр. 3, 15-17. От достаточности – «достаточного» благочестия, «достаточной» праведности, «достаточной» благотворительности и т.п. – нет пути к Богу, ибо путь к Богу – через недостаточность перед лицом завета Любви. Кто горяч, тот имеет в себе жжение этого святого недостатка, этой ненаполнимой и зовущей пустоты. Он идет, не размышляя о том, до куда будет «достаточно» дойти. Кто холоден, тот в грехе, но сам грех дает шанс на самоопустошение покаяния, ибо грех увеличивает недостачу в праведности. Полнота – это самодостаточность, от нее нет пути к Богу. Кому достаточно, тот не собирает, а «кто не собирает, тот расточает».

По отношению к бесконечности завета Любви не может быть достаточности. Кто имеет в себе теплое ощущение достаточности, тот выпал из процесса спасения.

Mea maxima cvlpa!

P.S. Ощущение греховности заводит пружину спасения. Деятельное раскаяние бросает человека на встречу с Богом. Только так человек превосходит себя, а превзойти себя – задача человека. (2009)

*

«Domine, qvo vadis?” Св. Петр покидал Рим, сполна – по человеческим меркам – совершив все, что должен был совершить. Но человек всегда способен на большее.

Иисус Христос со Своей беспредельной заповедью Любви – залог не только нашего спасения, но и нашей способности превосходить себя.

Святость – это не иметь преград на пути к Богу. Преграда – это любой предел, любая конечность, любая завершенность – ощущаемые ли как уже достигнутые, либо как могущие быть достигнутыми. (2009)

*

Когда Иоанн Павел II говорит о «бездонной тайне, тайне встречи святости Божьей с человеческой совестью», я лишь молчу в изумлении и почтительном восхищении. Это невозможно комментировать. Для меня в этом вся сущность отношений Бога и человека, которую Папа выражает на пределе возможного для человека постижения.

«Человек обязан всегда слушать свою совесть, даже если она непреодолимо заблуждается.» Не знаю, согласиться или нет. Эта та критическая точка нравственной проблематики, где pro и contra одинаково бесконечны. Молчу. Размышляю.

«Нельзя только упорствовать в заблуждении, не пытаясь разобраться в том, какова истина.» Верно. Но, на мой взгляд, оговорка должна быть еще более сильной. Боюсь я человеческой совести. Знаю, что она самое ценное в человеке, и все равно, не доверяю и опасаюсь.

Если что-то в мире и подтверждает мнение об изначальной предназначенности некоторых людей к проклятию, то это слабость их совести. Но разве это «католично»!

В совести – благодать и проклятие человека, и то, что является проклятием в мире, то есть благо для души, и наоборот. Человек с большой совестью = человек «не от мира сего».

Совесть – бремя, которое Бог налагает на человека, и одновременно тавро, которым помечает для Себя (крест!). Никогда не умел ненавидеть бессовестных. Легкость, с которой они живут, болезненна. Даже когда они что-то отнимают у меня, я все равно ощущаю себя богаче их. Так было, когда я был ницшеанцем, так осталось, когда становлюсь христианином. Тогда я презирал, теперь… наверное, сочувствую их обделенности. (2007)

*

С одной стороны – ограниченность требований Закона, с другой стороны – безграничность требований Любви. В первом случае – угроза самоуспокоенности, во втором – опасность отчаяния. Пройди между Сциллой самодовольства и Харибдой безнадежной греховности позволяет вера в Божью любовь к человеку, в готовность Бога прощать.

Если вера всецело плод благодати, тогда все дела любви, которые ко спасению, так же всецело от Бога. От Бога – вера, от веры – бесстрашие, от бесстрашия – силы, от сил – дела. Но дела так же и от воли.

Бог через веру по благодати открывает человеку путь Любви, но идет по этому пути сам человек – по мере своих сил, или сверх этой меры, или недостойно этой меры. (2009)

*

Человек спасается не делами, но продвижением своим к Богу; продвижение же к Богу совершается в делах бесконечной Любви. Нет спасения без дел, но не все дела ко спасению. Дело может быть ступенью в спасении, но может быть и препоной. Дело закона, которое есть совершенное и законченное исполнение конечного и достаточного требования, – препона. Дело Любви, которое всегда несовершенно, недостаточно, взывает к большему, – ступень. Одно и то же по внешнему виду действие может быть и тем и другим – спасение проявляется не в статике, но в динамике. Сделай доброе дело и только остановись после того в самолюбовании с чувством исполненного долга, и дело это, пусть и доброе, пойдет тебе во вред. Но нет спасения без дел, как нет его и без веры в заповедь бесконечной Любви для человека и в завет бесконечной Любви Бога к человеку, – т.е. без Иисуса Христа.

Здесь я не вижу больших соблазнов. Главная острота для меня – в вопросе, совершенно ли необходима для спасения совершенная совесть. Вообще, возможна ли у человека совершенная совесть. Непременно ли делает Любовь совесть совершенной.

Меня соблазняет мое понимание Павла в той перспективе, что совершенная вера должна с необходимостью порождать совершенную совесть, и, таким образом, совершенная совесть есть наипервейшее проявление действующей в человеке благодати. Достаточна ли для спасения благодать «несовершенной» веры, т.е. веры, не преображающей одномоментно совесть в совершенную? В моей картине динамического спасения, вроде бы, да. Мне кажется, подлинная безграничная Любовь исцеляет недуги совести. Именно в видении бесконечности требования Любви, а не в совершенстве совести (у Павла возможны оба эти понимания) главный эффект веры.

Без благодати человек способен творить добро; без благодати человек неспособен творить добро в перспективе бесконечной Любви, т.е. каждое доброе дело становится для него одновременно и шагом навстречу Богу, и искушением на том и завершить свое восхождение. (2009)

*

Имею наглость высказаться относительно августинианского спора.

Выполнением заповеди Христа не оправдаться, как не оправдаться выполнением Закона. Какова заповедь Христа? «Возлюби». Так можно ли вообще говорить об «исполнении» подобной заповеди! Можно ли всерьез полагать себя «достаточно» праведным перед лицом беспредельности заповеди Любви? Только вера, упование на прощение и дела Любви, которые ничего не завершают, ничему не удовлетворяют и ни в чем не дают гарантии. Вера – плод благодати; прощение – сфера самодержавной и непостижимой воли Всевышнего; надежда – по обетованию Иисуса Христа; дела – по свободному выбору человека; неуспокоенность – по внутреннему смыслу Слова, познанному через веру. Это Слово все слышали.

И без благодати человек знает добро и зло. И без благодати способен делать выбор в пользу добра. Но доброе дело тут же из шага к Богу превращается для него в препятствие, ибо только благодать через веру помещает человека в перспективу бесконечности отношений его с Богом и беспредельности требований Любви.

Но как различает человек добро и зло? С помощью совести. Даже заповедь в конечном счете интерпретируется совестью. Значит, искаженная совесть может препятствовать реализации доброй воли, а совесть мы получаем от рождения. Значит, есть люди – много людей, – которые по природе своей неспособны неизменно выбирать доброе. Значит, свобода воли действует только внутри миропорядка, a priori заданного нам перспективой нашей совести, которую мы себе не выбираем и никак не заслуживаем.

Добрая воля может стремиться делать добро, но от качества совести зависит, что будет сделано в реальности. Почти все зло в мире творится «с чистой совестью», в убеждении, что оно – добро. Таким образом, часто проклятие не внутри, а за пределами свободной воли, задает ее рамки.

Честно говоря, я блуждаю. Не вымарал эти строки в надежде, что, может быть, кто-нибудь другой задумается и с этим со всем разберется. Это просто наброски.

—

Убить человека это добро? Убить врага своего народа это добро? Убить в честном бою это добро? Казнить преступника, убийцу и насильника детей, это добро? Убить человека, защищая свою жизнь, это добро? Убить человека, защищая жизнь другого человека, это добро? Каким издевательством выглядит здесь призыв «делать добро»! Что есть добро! Тут либо совести решать, либо будет казуистика, годная лишь для абстрактных бесед. Бездна, разверзнувшаяся перед лицом заповеди Любви, и ты идешь через нее по волоску своей совести. Куда идешь?..

Ну какая тут, ей-Богу, свобода воли!

—

Слабая совесть это малая задача или вечное проклятие?

Подлинная Любовь преображает совесть или сама, реализуясь, искажается совестью? Можно ли любить, действовать из любви и, желая блага, все равно творить зло? Или то будет уже не подлинная Любовь? Какое проклятие, любя, быть обреченным творить зло!

Моя гипотеза: любовь все же преображает совесть. Тогда услышь заповедь бесконечной Любви – Любви сверх суждения, сверх логики человека, – а заповедью этой Любви пронизано Евангелие, и вперед! Дальше уже свобода воли. Но это только гипотеза.

Нельзя человека судить по человеческим меркам, вообще нельзя судить. Его можно только любить – любить по меркам сверх-человеческим. Сатана вкрадывается в совесть через осуждение другого, через праведное негодование, которое обратной стороной всегда имеет оправдание себя. Любовь не судит, поэтому любить – к исправлению совести.  (2009)

*

Если нет любви к человеку, нет таких преступлений, к которым не могла бы привести любовь к Богу. Потому и следует в христианстве за требованием любви к Богу требование любви к человеку. И в служении идолам не меньше оскорбления достоинству человека, чем достоинству Бога. (2005)

*

Lugano, спускаюсь утром по Sentiero dell’Olive.

В данный момент я ничего не делаю – ни доброго, ни злого. Просто иду. Неужели Бог и теперь смотрит на меня. Зачем? Что Ему сейчас до меня?

Конечно, не смотрит, если не любит, если Он только Судья. Судья вовлекается тогда, когда есть что судить, а я ничего не делаю, просто иду. Но если Бог любит меня, тогда совсем другое дело. Маленький карапуз просто идет по дорожке – мать с любовью следит за каждым его шагом. Девушка идет по тропинке – влюбленный следит за каждым движением своей возлюбленной. И неважно, что они сейчас «ничего не делают». Они любимы и потому в поле зрения любящего.

Как бы мне ощутить любовь Бога, чтобы постоянно ощущать Его присутствие!

P.S. Христианский Бог – Единственный, Кто может уделять каждому из нас все Свое внимание, как будто бы каждый из нас был для Него единственным. Такова Любовь нашего христианского Бога. (2009)

*

Мистерия – символическое действие, т.е. действие, совершаемое одновременно в двух мирах. (2002)

*

В раю был некто, обладавший свободой воли, и некто, поставивший эту свободу перед выбором, а значит, познание добра и зла стало неизбежным, ибо в выборе и только в выборе познается добро и зло. Познав различение добра и зла, человек уже потому потерял Рай – ему открылась вся непомерность задачи неизменно пребывать в добре и вся неизбежность греха перед лицом такой задачи. Бог указал Адаму не на дорогу из Рая – Рай уже был к тому моменту безвозвратно потерян, – но на начало пути к восстановлению благодати. Грех порожден не законом, а разделением добра и зла. И Моисеев закон стал не ужесточением, но немыслимым послаблением, по Божьей милости,  в отношениях человека и Бога – требования к человеку стали конечными, полностью исполнимыми, хоть и не без труда; бездна греха прикрылась завесой праведности перед Законом. Но праведность перед Законом не есть праведность перед Богом. Это праведность перед «уступкой» Бога. Абсолютизация праведности перед Законом создает иллюзию, творит фетиш, идол, закрывает для человека путь к Богу. Иисус пришел не отменять закон, но показать его ограниченность и недостаточность. Он не упразднил формальную мораль, но переоценил ее значение в перспективе отношений человека и Бога. Он потребовал от человека бесконечного, невозможного, но и укрепил человека упованием на бесконечное, невероятное милосердие Бога. Крещение заменило собой Закон именно в качестве средства от отчаяния перед лицом беспредельности требования. Уповая на любовь Отца Небесного, человек может без отчаяния смотреть в бездну своего долга. Ужас своей субстанциальной греховности – неспособности в полной мере понести на себе задачу беспредельной Любви – более не парализует волю человека. В этом смысле, человек получил подлинную свободу от пут греха. Теперь можно идти, насколько хватит сил, а возможно, и дальше. Не оглядываясь назад, не сгибаясь перед страхом не дойти.

Первородный грех – это принципиальная, природная неспособность человека перед лицом добра и зла неуклонно следовать добру, ибо подлинное и полное следование принципу добра возможно только через реализацию беспредельной Любви. Крещение Христово – это прощение человеку Богом, по Его беспредельному Милосердию, этой неспособности, что дает человеку возможность встать на бесконечный путь Любви и пройти его по своим силам. Какая великая свобода! Какая огромная задача! (2009)

*

Все дело – в вопросах. Эллинская философия (эллинское мировоззрение, эллинское представление о том, что важно, что ценно, что достойно вопрошания) ставила вопросы, на которые у христианства не было ответов. Не было, потому что ни иудеев, ни их пророков, ни Иисуса, ни апостолов эти вопросы не интересовали. Они были вне их перспективы. Попытка отвечать на эти вопросы сделала христианство чем-то совсем иным.

Изменчив Бог или неизменен «по природе»? Такой вопрос иудею и в голову бы не пришел! Все это эллинская отрава в христианстве, пагубный вирус рационализма. (2008)

*

Ориген интерпретировал «видеть Бога сердцем» как иносказание «понимать и познавать Его умом». Отсюда начинается падение живого христианства в догматику. Форма эллинской мысли побеждает сущность Благой Вести.

Много ли людей пострадало от исполнения Христова завета Любви или от споров о нем? Никто! В то время как десятки, сотни тысяч погибли, еще миллионы и миллионы были выброшены за пределы Церкви из-за споров об умозрительных положениях христианской догматики. По плодам познается дерево: плоды любви от дерева Любви, плоды раздора от дерева раздора.

Самое главное, подобное «знание» о Боге излишне для того, чтобы понимать завет Жизни, оставленный Христом, чтобы следовать Его заповедям. Зачем же мы хотим узнать о Боге больше, чем Он по благости Своей пожелал открыть нам в Откровении? Из любопытства. От суетности. По плотской природе нашей. Все умозрительные рассуждения о Боге – «мудрость мира сего», от которой предостерегал Павел. Умозрения о природе Бога нужны людям по мере плотскости их природы. Чем больше человек «знает» о Боге, тем дальше он от Бога.

Бог непознаваем. Пути Его неисповедимы. Он обратился к нам в Слове. Его узрят «чистые духом» – те, кому шум плотских страстей не заглушит Его голос, идущий изнутри; те, которые преодолеют пределы, создаваемые привязанностями, страхами и здравым смыслом мира сего на пути беспредельной Любви. Они узрят Бога в себе, в своих делах, в своих словах, в своих молитвах, в своей судьбе, в своей воле – не в качестве «предмета» знания, но в качестве благодати, движущей силы, действующего субъекта, причины и цели, начала и конца, a и w своего бытия.

Ориген – значительный античный мыслитель, но не могу простить ему «опредмечивания» Бога в его «знании» о Боге. Для меня это отзвук первого грехопадения Адама. Обретенный во Христе Отец вновь делается «понятием», «принципом», «именами», образом, объектом, в конце концов – идолом. У «идеи» и «идола» в греческом один корень, идея Бога не может не привести к созданию идола.

Для христианина Бог не внешний образ, а действующая в нем (христианине) сила благодати, со-действие его и Бога в его поступке, Святой Дух, ведущий его во след Христу. Я принимаю официальную церковную догматику как дисциплину, как дело смирения, не как повод для умствований, но как вакцину от умствований. Я ни с чем не спорю, даже внутренне, потому что не там мой Бог, и мой интерес, следовательно, не там. Возможно, я чего-то не понимаю, но предпочитаю быть здесь лучше слишком глупым. Слишком долго я пытался быть слишком умным.

P.S. Применение человеческой логики к решению вопросов Божественных – мера плотскости нашей природы.

Умозрительная идея – плоть нашего разума. Наша потребность в идеях-образах та же, что потребность язычника в кумирах его богов.

P.P.S. Сказать, что в Боге нет ничего телесного, – это все еще «по плоти». Не «по плоти» будет признать, что мы не можем ничего знать о Боге, и нам ничего не следует знать о Нем, помимо данного в Откровении.

Позвякивание пересыпаемых пустых слов нагоняет тоску. (2009)

*

Ориген учреждает в богословии «конституционную монархию», ограничивая Всевышнего законами формальной логики и аксиомами эллинской философии.

Ориген задает массу сократических «почему», на которые у собеседника в рамках эллинской философской мысли не может быть ответа, вследствие чего Всевышний загоняется в прокрустово ложе схемы. А у меня, варвара, есть ответы на все оригеновы «почему» – потому что Бог так захотел. Еще вопросы? (2009)

*

Догматика рождается от иного веры. Как только в пространство веры вторгается нечто чуждое (полемика, ересь, сомнение, внешняя критика), вера рубцуется догматом. Итак, для порождения догмата нужны двое: живая вера и угроза ей. (2008)

*

Умствования и суетное любопытство всегда стояли на пути непосредственного, интимного, экзистенциального (т.е. связывающего знание о Боге со всей целостностью бытия человека) познания Бога. Эллинская любознательность отравила христианство аксиомами эллинской философии, заслонив подлинные импликации Иисусовой проповеди. Догматика сделала живую веру более тяжелой, voir, непосильной, внесла более раскол, нежели объединение вокруг истинного знания. (2009)

*

Зачем нужно христианину Предание? Затем, что без него христианин подвергнется непреодолимому соблазну выстраивать свою веру под себя: под свои потребности, под свои представления, под свои слабости. Истинно оно или не совсем, Предание защищает мою веру от меня самого. Оно не дает мне сделать веру слишком легкой и комфортной. Оно не дает мне быть в своих глазах слишком праведным. Оно не позволяет мне слишком менять Бога под свой вкус и вынуждает изменяться самому. Предание – кусочек тверди в бурливом океане богоискания.

Недаром культ психоанализа больше всего развился в странах, отказавшихся от церковного Предания, ведь от христианства без предания до психотерапевтических практик только один шаг.

Вот почему, как бы ни было мне в обузу Предание со всеми его скелетами в шкафу, оно мне нужно. (2008)

*

Хуже неверия только удобная вера. (2000)

*

Закончил читать Ветхий Завет. Надо сказать о нем что-нибудь хорошее.

В этот раз при чтении Ветхого Завета меня поразил в нем дух открытости для экзистенциальных размышлений, дающий (по моему впечатлению) верующему достаточно широкую свободу вносить в поле религии свою бытийную проблематику и свое религиозное чувство. Этой открытости живому опыту мало в христианстве с его символами веры, жестким разграничением православия и ереси, дотошной и непогрешимой догматикой. Почему так?

Думаю, это связано со стремлением понимать, присущим христианству. А понимание по природе своей тоталитарно – не может быть двух истинных пониманий одного и того же. А вот религиозное чувство не тоталитарно. Если не стремиться свести его к религиозному знанию, выстроенному в соответствии с требованиями логики нашего мышления и разложенному по полочкам категорий этого мышления, отпадает необходимость в строгом ограничении личных поисков каждого верующего, и какие-то его находки в этом случае не угрожают своими логическими следствиями разрушить стройную систему верований.

Но откуда у христианства столь непреодолимое стремление к пониманию, к выстраиванию монументальных конструкций из «нельзя помыслить, чтобы…» и «необходимым образом следует…»? От эллинской закваски? Или что-то в самой его сущности делает сведение к рационалистическому истолкованию необходимым? (2005)

*

В мирском измерении, по логике эмпирического мира, цепь последствий поступка бесконечна, и среди них присутствует как добро, так и зло, независимо от первоначальных намерений и даже от ближайших последствий. По христианской логике, в измерении, определяемом стремлением к спасению, каждый поступок через намерение сразу замыкается на Страшном Суде, на оправдании или проклятии. Бесконечной цепи следствий нет. Амбивалентности по добру/злу также нет. Следовательно, можно вообще говорить о добре и зле. Можно действовать «морально». (2007)

*

Если Бог создал мир незавершенным, но продвигающимся к предельному совершенству, значит мы живем в миг Творения, и вся история мира – миг Творения. (2007)

*

Non abbiate paura! – так начал когда-то Иоанн Павел II свое апостольское служение.

«Не бойся!» И мне тут недавно такое сказали. Я?! Боюсь?! Чего?!! Да, я, может, единственный, кто не от страха к Богу идет!

Или боюсь?

Чего?

Закрыв глаза, упасть назад – не верю, что подхватят.

Жить по Христу – не верю, что возможно. У кого-то получается, а я – не верю.

Я боюсь быть слабым. Оказывается, чтобы быть слабым нужно больше мужества, чем чтобы быть сильным. И чтобы верить. Ведь верить значит отдавать себя, значит бросаться в пропасть, зная, что тебя подхватят.

Вот в чем мой страх! Вот где изъян моей веры! Мне страшно не бороться. Я не жду, что Бог подхватит, если я позволю себе упасть. А вдруг подхватил бы? А вдруг нет?

Мой мир – мир гравитации. В нем, чтобы не упасть, нужно бороться. Мой мир – мир ветхий. Почему он не преобразился? Потому что я не преобразился. Почему Бог не подхватывает меня и не несет меня? Потому что я не падаю. Почему я не падаю? Потому что боюсь, что никто не подхватит. Боюсь!

Вот почему “Non abbiate paura!” (2007)

*

Насколько целебна вера в то, что Бог простит, настолько пагубна уверенность в этом.

Не в том ли сущность надежды – иметь веру, но не уверенность. (2008)

*

Если опасаешься отдаться любви из страха, что любовь твою не разделят, осмеют, оскорбят, используют, то это не любовь. Если опасаешься отдаться вере из страха, что положишь всю свою жизнь (а подлинная Вера требует именно твоей жизни во всей ее целокупности) на алтарь того, что может оказаться заблуждением, то это не вера.

Любовь и вера – это all or nothing. Никакой portfolio management, вроде «возьмем 75% обыденной, практичной, порой гедонистической жизни и добавим к ней 25% жизни по вере», здесь не уместен. Лишь та вера, лишь та любовь преображают, что не видят никаких границ и не знают никаких «если».

Любовь и вера – это всегда риск. Огромный, экзистенциально огромный риск, самый огромный риск, который можно себе помыслить. Этому риску соразмерно лишь ожидаемое воздаяние. (2004)

*

Я желаю служить Богу, но не ради спасения после смерти, а ради спасения [вот этой своей] жизни, – смыслом и в смысле. (2007)

*

Господи! Я не грешу против совести, но не дай мне грешить по совести. (2006)

*

Существование Бога представляется мне невероятным, но еще более невероятным представляется мне возникновение поэтического произведения из химической реакции в мозгу. (2005)

*

Изобретение Чистилища возвращает значительную часть нравственных проблем в пространство «евклидовой» морали. Число парадоксальных, не имеющих рационального решения казусов сокращается радикальным образом. Этим снимается абсурд. Но подрывает ли абсурд веру в непостижимого Бога, или наоборот, составляет ее сущность?

Если бы в православии было Чистилище, в нем был бы невозможен Достоевский с его героями. И вера в бесконечность Божьего милосердия тоже следствие (почти необходимое) из отсутствия Чистилища.

На мой вкус, Чистилище слишком «человечно» (menschliches), чтобы быть от Бога. Возможно, я не прав.

[P.S. Чистилище снимает напряженность противоречия между конечностью человеческого действия и бесконечностью ответственности за него, делает многое непоправимое поправимым, делает решение многих моральных проблем понятным человеку, не противоречащим его здравому смыслу. Без Чистилища человек каждый миг идет по краю пропасти.] (2006)

*

Когда проповедовал Моисей, и даже когда пришел Иисус, жизнь была другой, благо и вред были другими, Рай и Ад – тоже. Вот что смущает меня. Страдание перестало быть высшим злом, а отсутствие страдания – высшим благом. Счастье стало иным. Хочу ли я Рая как бездеятельного блаженства, которому нет конца? Хочу ли я жизни, результат которой лишь мое личное спасение? Нет. Я жажду смысла. Я желаю активного сотворчества с Богом. Я хочу играть роль в становлении Мира. Спасения себя мне мало. Мне нужна причастность ко Всему. Мне мало блаженства. Мне нужно Дело. И никакое страдание не сравнится для меня с бессмысленностью и небытием.

Порой кажется, что мне нужен новый Завет. Я хочу большего участия. Я готов нести большее бремя. Со всем почтением. (2006)

*

По-настоящему верит человек в те мгновения, когда следует велениям, превышающим его понимание. Исполнять заповеди, польза от которых очевидна в условиях мира-каков-он-есть, – разве ж это вера! (2006)

*

Жертвенник Авраама – “credo, qvia absvrdvm”. Вера в смысл бессмысленного, оправдание абсурдного действия, смирение с абсурдной действительностью. Отречение от собственного суждения о порядке мироздания.

Жертвенник Авраама – жест, который вечно актуален. (2002)

*

Нравственное приятие Бога так же нелепо, как интеллектуальное Его отрицание.

Даже ради Бога не должно мириться со злом Божьего мира. Требует ли христианская вера в Бога оправдания мирового зла? Да, требует. Не судить своего Бога обязывает нас смирение. А если мир Божий оскорбляет наше нравственное чувство? Прав Достоевский, не через рационалистические умствования, а через сострадание к боли всего мира вкрадывается к нам в душу сомнение.

Что можно возразить на этот «бунт нежного сердца»? Оставим в стороне софистику, казуистику и демагогию. Зло неприемлемо, но и мир без Бога тоже неприемлем. Нам нужен Бог, но не нам быть Его адвокатами. Я желаю верить в Бога, но не желаю оправдывать этот мир. Не желаю себе лгать, и свое нравственное чувство насиловать не желаю. Для меня Бог не добр и не зол. Для меня Он – непостижим. Его добра мне не понять, и к своему добру мне Его за уши не притянуть. Для меня Он не Бог Добра, а Бог Смысла. В нем ищу я не снятия проблем мирского бытия, но метафизической основы и экзистенциального оправдания этого бытия. Я не желаю закрывать глаза на мирское зло. Я желаю верить в то, что, несмотря на это зло, а возможно, даже и благодаря этому злу, в моем присутствии в мире есть смысл.

Я не требую от Бога быть таким, как мне хочется. Но и от меня пусть не требуют видеть мир не таким, каким я его вижу. Мне кажется убогим истерично-елейное коверкание картины мира ради возможности считать Бога добреньким. Нет к Богу дороги через самообман. Протестовать против мирового зла – обязанность человека, и этот протест меньше противоречит моему религиозному чувству, чем экзистенциальное ханжество.

Не в интеллектуальной сфере лежит доказательство бытия Бога и не в моральной сфере – доказательство нашей нужды в нем. Из воли к смыслу рождается вера в Бога. (2005)

*

Человек имеет право прощать Богу свои страдания – но не чужие. Есть что-то безнравственное, что-то низкое в той готовности, с которой оправдывают религиозные люди несчастия других. (2005)

*

Lugano.

Господи! пусть спасется всякая живая душа!

Господи! пусть не сгинет безвозвратно ни одно живое существо!

Позавчера в Sils-Maria, гуляя вдоль озера, увидел на лугу двух молодых бычков. Такие крепенькие, большеголовые, с огромными ласковыми глазами. Забавные. Один дремал в тени, другой пощипывал травку под теплыми лучами солнца. Потом второй подошел к брату и стал тыкаться в него мордой. Не получив ответа, стал ласково вылизывать тому холку. Ему так хотелось общения, так хотелось, чтобы брат откликнулся на его «телячью» нежность.

Через месяц-два их забьют, чтобы мы могли есть говяжьи котлеты. Но, в голове не укладывается, как можно убить существо, испытывающее симпатию и желающее отклика. Как можно убить того – да простят меня разглагольствующие о «живых машинах» и «программах», – кто способен любить и желать любви, а я настаиваю, хоть вы треснете, что животные способны и на любовь, и на нежность, и на преданность, и еще на многое другое. Как можно убивать тех, кто способен испытывать чувства. Пусть они не способны на надежду, как мы, зато они наивны и доверчивы.

Это не укладывается в моей голове. Это разрывает мне душу. Не могу понять, зачем живые существа, и мы тут не исключение, должны убивать друг друга! Я сам не вегетарианец. Но, Господи, пусть спасется всякая живая душа! А у тех, кто любит, у тех, кто ждет ответной любви, должна быть душа.

На следующий день, остановились у обочины, спустившись с San Bernardino. Коза с козленком подбежали к нам пообщаться сквозь изгородь. Любопытные, дружелюбные. У козленка в ухе одна синяя бирка, у козы – синяя и желтая. Что к спасению, а что к проклятью? Кто из них уже предизбран к скорой кончине? Собственно, и мы такие же. У них – счастливое неведение, у нас – надежда на спасение души. Неужели эти милые, доверчивые существа должны будут бесследно сгинуть, чтобы накормить нас? Нет, я неспособен так верить. Говорите, что хотите, но вы не знаете того Бога, Которого знаю я. У Него то, что способно любить, не может пропасть. А теоретизирование о том, есть ли души у животных, оставлю догматике. Меня бесит, когда об этом рассуждают отвлеченно. Вы в их глаза загляните, самодовольные обжоры!

«Благодарить за все можно, только если мы умеем видеть все в завершенности, иначе наше благодарение – признак бесчувственности, которой нам не может простить ни мир, ни Бог.» Так пишет Антоний Сурожский. Не вижу! Не умею видеть. Надеюсь, верю в то, что чего-то в Божьем Промысле недопонимаю.

Наверное, я скоро стану вегетарианцем. Но что это решит, если миллионы живых существ погибают ради нашей гастрономии? Только приведу жизнь в соответствии с совестью, и все. Только смогу не испытывать стыда за свое лживое сострадание, глядя на них, предизбранных к смерти. Нет, этого мало. Отныне каждый день буду молиться:

«Господи! пусть спасется всякая живая душа!

Господи! пусть не пропадет ни одно живое существо!

Господи! спаси каждого, кто мог любить и желать быть любимым, кого соединяла с другим sympatia.»

А Господь уж разберет, кто действительно любил, а у кого «программа».

P.S. Сам много раз говорил: не лепите Бога, и уж тем более не судите Его, исходя из человеческой морали. Но ведь Он сам дал мне такую совесть! Я не могу мыслить иначе. Верю, что все мои беспокойства разрешаются Им за пределами моего понимания, но кто помешает мне желать, чтобы они нашли там свое разрешение! Моя вера посреди мира, где живые существа убивают друг друга, – та же доверчивость молодого бычка. Я доверяю тебе, Господи!

[Надобно честно сознаться, вегетарианцем я так и не стал.] (2009)

*

Обосновывать доказательствами веру – все равно что расчесывать сомнения. Мгновенное облегчение ценою усиления зуда. Предельная тщетность. (2006)

*

Человеку комфортней с карающим Богом, чем с безразличной Природой, ибо первый, даже карая, тем самым признает, утверждает человека, в то время как вторая отказывается человека видеть – он для нее ничто, кучка случайно сцепившихся молекул, ничего для мира не значащая. (2005)

*

Читая Б. Успенского. Пласты слов и значений со временем сдвигаются по отношению друг к другу. В обычном языке подвижность словоупотребления позволяет сохранять некоторое постоянство смысла в передаваемых текстах. В текстах сакральных неподвижность буквы и слова приводит к текучести смысла. Но сакральные тексты и не могут быть иными. Они говорят о том, что непостижимо, в них буква есть явление трансцендентного смысла, который иначе чем через эту букву не верифицируется. В сакральных текстах буква – это единственное, что достоверно. Можно сказать, что здесь буква первична, а смысл вторичен. Примат смысла над буквой в откровенных текстах был бы равносилен примату человеческой интерпретации над полученным от Бога словом, логоса над Логосом, вторжению человеческого ratio в сферу a priori ему недоступную.

С одной стороны, сакральные тексты «несейсмоустойчивы» к сдвигам в языке, с другой, как и все каноническое, они – мощные генераторы новых смыслов. Закрепите букву, и смыслы начинают расти, как грибы после дождя.

Догматика есть попытка жесткого соединения неизменной буквы с низменным смыслом. Она обладает всеми конструктивными недостатками жестко сочлененных зданий, построенных на подвижном грунте. (2005)

*

У всякой догматики обычно здоровые корни и изуродованный ствол, причем, чем выше, тем изуродованнее. Корни питаются соками великих текстов, если не священных, то, по крайней мере, духовных и вдохновенных, ствол же и крона формируются корсетом из соображений типа: «невозможно помыслить, чтобы», «было бы противоречием, если», «с необходимостью следует, что». Нет такой ереси, которую не был бы способен слепить человек, оторвавшийся от фактов (для верующего священный текст – тот же факт) и отдавший себя во власть логических сочетаний и разъятий, к тому же ограниченных индивидуальными особенностями его представлений, воображения, здравого смысла, а также его «непререкаемыми» и «самими собою разумеющимися» истинами. (2004)

*

Новые эпохи часто мстят эпохам предшествующим окарикатуриванием их идей. Возьмем, например, образ мерзкого, злобного, нетерпимого монаха, кричащего: «Смирите гордыню, вы, мудрствующие о Господе! Ваше мудрствование – искушение от Нечистого! Ваши попытки разумом понять Бога противны Его воле!» А ведь этот «гаденький» человечек оказался прав. Умствования не приблизили людей к Богу, а совсем наоборот. Человек думал, что может понять, когда религией требовалось только любить.

Сколько еще таких образов-стереотипов, ерничая, создал век рационализма. (2003)

*

Как сущность Всевышнего непознаваема разумом, так Его бытие постижимо жаждой. [?] (2003)

*

Пророк не тот, кто пророчествует, но тот, в ком пророчествует Божество. Не верь тому, кто называет себя пророком. В смирении является Истина. (2002)

*

Есть Бог Человека и Бог. Бог творит, Бог Человека сотворен. Бог неизменно пребывает, Бог Человека растет вместе с человеком. Трудно различить Их, и трудно установить Их взаимосвязь. (2002)

*

Христианская Церковь – единение в любви к Богу. Единение это живо в детской простоте любви, в простоте безвопросности. Стоит спросить «каков Бог?» или хотя бы «как любить?», и нет более единения. (2003)

*

Православие и католицизм – симфонии славящие Господа, написанные в разных тональностях. (2002)

*

Все зло мира от свободной воли человека. А дал ее нам Бог, т.к. не хотел веры и любви по принуждению. Он ждет от нас свободного выбора добра. Так гласит христианская доктрина. Но даже она (по крайней мере, в православии) добавляет: раз все зло мира от воли человека, то величайшее благо состоит в отказе человека от своей воли. Однако, лишь единицы способны на мистическое единение своей воли с волей Бога (да и в этих случаях такое единство никогда не достоверно). А что делать остальным? Подчинить свою волю воле духовного наставника, советует доктрина, причем, чем полнее подчинение, тем лучше.

Выходит, Бог дал нам свободу воли, чтобы мы передоверили ее смертному, Бог потребовал от нас свободного выбора, чтобы мы спихнули ответственность за этот выбор на кого-то другого. А если духовный наставник окажется человеком слабым, заблуждающимся, грешным, в конце концов? За это он ответит перед Всевышним в день Страшного Суда, а вы все равно будете без вины, ибо во имя Христа отказались от своей воли, – ответствует доктрина. Но постойте – Бог дал нам свободу воли, чтобы мы добровольно избирали благо, мы же, подчинив свою волю несовершенной (пусть даже менее несовершенной, чем наша) воле другого смертного, впали в ошибку (пусть не по своей вине) и блага не избрали. Исполнили ли мы желание Бога? По-моему, нет. Единственное чего мы добились – это спихнули с себя груз ответственности. А стал бы Всевышний наделять нас свободной волей, если бы не желал, чтобы мы несли этот груз? Если бы Он хотел, чтобы наша воля была подчинена, то разве не подчинил бы Он ее скорее Себе, чем стал бы подвергать нас риску выбора наставника среди смертных, которые, пусть и в неравной степени, подвержены слабостям? Мне возразят, что отказ от своей воли – это уже тот выбор, которого ожидает от нас Всевышний. Но это то же самое, как если бы в рулетке выигрыш давали уже за сам факт ставки: шарик бросил – молодец, а уж попадет ли он на красное или на черное – не суть важно. Выходит, Бог дал нам свободу воли, только чтобы мы, преодолев склонности своей природы от нее отказались, а уж приведет ли это подчинение воли к добру или ко злу – Богу безразлично. Выходит, подчинение воли есть само по себе благо, и все, что совершается в таком подчинении – тоже благо. А если, подчинив свою волю духовному наставнику, мы совершаем зло, то для нас это все равно благо, а за зло ответит наставник (или наставник наставника, или наставник наставника наставника и т.д.). А для совести в этой этической доктрине, получается, места вообще нет? И вместо стремления к Божественной Истине, которая одновременно и Правда, и Красота, наш долг заключается только в том, чтобы сдать себя на руки наставнику, как бандероль, и больше не заботиться о конечном результате? А если банк, в который мы поместили то, что получили от Всевышнего, окажется чем-то вроде «МММ»?

Я не против духовного ученичества, но мне кажется, что наша воля – это то, что Всевышний по какой-то причине, с каким-то не до конца нам понятными намерением, уделил нам от Своего Всевластия, и недостойно и неблагочестиво отдавать во власть человека, даже самого лучшего из людей, самого святого из смертных, то, от власти над чем отказался Сам Всевышний. Для того ли Он освободил нашу волю от рабства у Себя, чтобы мы отдали ее в рабство самому сильному из немощных, самому мудрому из глупцов, самому святому из грешников? Не оскорбительно ли для Него то, как легко мы отказываемся от Его дара, как легкомысленно увиливаем от Его испытания? Обладай Бог хоть мизерной долей наших человеческих слабостей, Он, наверное, взревновал бы от этого, как Отелло, увидевший столь дорогую для себя, к тому же подарок возлюбленной, вещь в руках Кассио. Ничто не разубедит меня в том, что Бог возложил на каждого из нас личную ответственность за выбор добра и что это тяжкое бремя обязан нести каждый из нас. Бог не выдает гарантий по вкладам, и если управляющая компания, в которую мы вложили свою благодать, прогорит, то мы сделаемся банкротами вместе с ней. А чтобы этого не произошло, как инвестору дан здравый смысл, так нам дана совесть. (2005)

*

Зачем был бы нужен нам Бог, которому мы не нужны? (2003)

*

Бывают подвиги веры, но не подвиги знания. Подвиг веры – в преодолении сомнения, этой теневой стороны веры. На костер идут, веря в Царствие Небесное вопреки сомнению. К дантисту идут, зная точно (без сомнения), что мучение не продлится долее получаса. В чем же тут подвиг? Не физическое мучение, но победа над сомнением – вот истинный подвиг. [Первое может лишь удостоверять вторую.]

Верил ли Иисус в свою божественную сущность или знал ее? Воспринял ли он сомнение вместе со своей человеческой природой или отринул вместе с другими человеческими слабостями? Сомнение – суть человеческого страдания. Можно ли претерпеть хоть вполовину как человек, обладая не верой, но не допускающим сомнений знанием?

Но можно ли быть Богом и не знать? Не ущербно ли то Слово, что не содержит всей Истины? Вера и знание, вера и Провидение – не здесь ли пролег раскол между божественной и человеческой природами? Не в этом ли внутреннее противоречие идеи Богочеловека?

Или воплотившееся Слово делает веру знанием, и в этом и заключается все чудо? Изгоняется бес сомнения, терзающий человеческую природу. «Духовный» человек спасен от страданий. С радостью выходит знающий на арену со львами – для него это всего лишь пара минут физической боли перед вечностью блаженства. Но где же тут подвиг? В чем мученичество? Да они счастливее многих из нас! И как быть, наконец, со страстями Христовыми?

Почему Иисус молит Бога: «Да минует меня чаша сия»? Почему взывает к Отцу уже на кресте? Верит Он или знает? Не с сомнением ли борется Он?

И почему именно верой оправдаемся мы? Почему через веру вынуждены идти к знанию? К знанию ли? Кажется, что да, а выползет из темного уголка сомнение, и вот, вроде, уже и нет. Двадцать веков назад снизошло к нам Слово, а мы все по-прежнему не знаем, а только верим и сомневаемся, верим и мучаемся, ибо нет веры без сомнений, и нет сомнений без мучений. И чем мудрее мы делаемся, тем хуже нам. В детской вере больше сходства со знанием, чем во взрослой. В Добром Пастыре равеннских мозаик меньше сомнений, чем в Абсолютном Духе Гегеля.

Похоже, вера и сомнение – удел человека. Причем и вера, и сомнение в своем апогее сходятся в одной точке – в Боге, распятом на кресте.

[Этот миг слабости, возможно, даже неуверенности – а иначе говоря, человечности – в Иисусе, мне дороже всех чудесных исцелений и убедительнее всех доказательств.] (2003)

*

Еще о Троице. Есть ли у каждой ипостаси своя отдельная воля? Если да, то потенциально возможен конфликт воль. Если нет, то почему Иисус в молитве к Отцу говорит «да будет воля Твоя» (если у Них и так единая воля). (2003)

*

В Евангелии рассказывается о двух довольно-таки симметричных событиях в земной жизни Иисуса, между которыми существует напряженность «сюжетной лини». В самом начале Иисусу предлагается подтвердить безоглядность своей веры (упования) в Бога и в собственное богосыновство через самоубийственный прыжок с высоты, от чего Он отказывается как от искушения Сатаны. В самом конце Иисус принимает крестную смерть уже как свою судьбу, как волю своего Отца, тем самым утверждая свою веру в Бога и миссию. Фактически одно и то же действие – жертва жизнью на почве веры в Бога и собственное избранничество, несущая в себе имплицитный религиозно-экзистенциальный риск фатальной ошибки ложной веры, – оценивается в двух случаях диаметрально противоположным образом – сперва как искушение ко греху, потом как апофеоз и центральная точка земного служения. Можно привести немало существенных различий между этими «эпизодами», и все же, согласитесь, в них присутствует какая-то общая тема, и, по-моему, эта тема играет не последнюю роль в драматизме евангельской истории. (2004)

*

Если Иисус действительно обладал человеческой природой, он должен был до последнего мгновения своей земной жизни сомневаться в своем воскресении, ибо вера дается людям всегда с червячком сомнения. Только тогда крестная мука соразмерна человеческому пониманию. (1999)

*

В безбожии возмутительно не отсутствие веры, но отсутствие нужды в вере. Честное безбожие и честная вера неизбежно пересекаются, ибо первое немыслимо без тоски по вере, второе – без сомнения.

Сомнение – неразлучный спутник веры. Без сомнения вера – не вера, а знание. Верой, а не знанием обладал даже Иисус, иначе грош цена была бы Его физическим мукам. Но Он познал всю глубину человеческого сознания, ощутив ужас богооставленности перед лицом смерти. Совершенной была Его человеческая природа, совершенной была Его вера, а значит, бездны сомнения принадлежат самой сущности веры. Так смеем ли мы мечтать верить легче, чем верил Он! (2004)

*

Концепция «первородного греха» — наша плата за Доброго Бога. Бог добр, если зло проникает в мир не через Него. Но ведь Он – всесильный творец всего. Тогда свобода воли человека – единственная трещинка, через которую зло может войти в мироздание помимо Бога.

Либо Бог не добр, либо не всемогущ, либо виноваты мы.

Либо мы не понимаем, что есть добро и зло, судим Бога своею меркой, а в итоге вынуждены брать грех на себя. (2003)

*

На богословие. Бог есть все, вне Бога нет ничего. Творение есть самоограничение Бога. Отграничиваясь, Бог творит Свое Иное, но это Иное Бога есть Ничто. Бог отражается в Ином, и Ничто приобретает в этом свое относительное бытие. Это мир.

Отграничиваясь, Бог проводит черту. Если представить ее в виде круга, то Иное (Конечное) будет лежать внутри Бога (Бесконечного), и Бесконечное будет отражаться в Конечном. Это мир. (2003)

*

Либо воля к вере является проекцией Бога в нашей душе, либо Бог является космической объективацией нашей воли к вере. (2003)

*

Когда родится на земле человек, который не подохнет со скуки в Вечности, Господь сделает его бессмертным. (2003)

*

Допустив смерть, Бог является, по земным понятиям, соучастником в каждой смерти, и Его оправдание возможно только за пределами земного бытия.

В земной жизни каждый убийца имеет своим подельником Бога. (2003)

*

…Любовь не знает вопросов, на которые необходимо давать ответы. Вся отеческая догматика, все постановления соборов – уже ответы на вопросы. Взгляните на мозаику Доброго Пастыря – сколько веры, любви, жизни. И никаких проблем с «лицами», «сущностями» и «ипостасями». Возникли вопросы – значит, кончилась юность веры… (2003)

*

Кто сказал: «выдумать себе Бога»? Как можно выдумать идею, которая существует, сколько способна охватить наша память? Идею Бога никто не выдумывал. Она всегда была с нами.

Что можем мы сказать о Боге? Ничего. Ничего, кроме того, что мы хотим или не хотим в Него верить. Кто-то скажет: «не хотим или не хотим, а можем или не можем». Кто-то скажет: «вопрос не в желании, а в возможности». Неправда. Жажда веры пересиливает любую невозможность. Быть может, периоды, когда разум опровергает веру и, казалось бы, не оставляет ей никакого шанса завладеть нами, и существуют для того, чтобы продемонстрировать, насколько сильна эта наша непреодолимая жажда.

Что есть Бог с нашей, человеческой, точки зрения? Объективация нашей воли к вере. Большего нам знать не дано, а, следовательно, только наше стремление к Богу рождает нам Бога, только наше безразличие может заставить Бога умереть для нас.

Верующий живет в мире, где есть Бог. Неверующий живет в мире без Бога. Они оба живут в одном и том же и в то же время в разных мирах. И никому не дано судить их. Никому из людей. (1999)

*

Существует три пути рационалистического познания Бога: умозрительное познание самобытия Бога и его сущности; суждение о Боге на основании Его творений (или действий в мире); познание Бога из Откровения.

Попытка сказать что-либо о Боге-в-себе, о Его сущности и бытии с помощью человеческого разума ведет к очеловечиванию Бога. Этим предполагается, что человеческий разум в принципе способен познавать сущности такого объема. Это делает Бога антропоморфным, т.е. проекцией наших представлений и нашего способа мышления. От этого пути отказались все развитые религии.

Но и с познанием Бога в Его творениях дело обстоит не лучше. Человек придает смысл и логическую стройность воспринимаемому тварному миру. Чтобы вывести суждение о Боге, надобно предположить, что божественная интенция и божественная логика тождественны человеческим, т.е. на Бога опять, на этот раз опосредствованно, проецируется антропоморфные мотивация, логика и здравый смысл. Этот путь познания долгое время был для христианства искушением.

Откровение – наименее противоречивый путь познания Бога. Предполагается, что Всевышний, желая дать о себе знать человеку, перевел послание в формат, доступный пониманию последнего. Проблемой откровений почти всегда является возможность их неоднозначного понимания. Догматическое же истолкование откровений вновь прибегает к приемам логического мышления, предполагающим тождественность божественной и человеческой логик. Иначе говоря, при наличии веры, откровение может служить познанию Бога, но только в непосредственном восприятии, вне рассуждений и умозаключений.

Итак, рационалистические пути познания Бога, основанные на способе мышления, присущем человеку, бесплодны, ибо основывают Божественную сущность на наших, человеческих, представлениях и умозаключениях, основывают Божий Промысел на нашей, человеческой, мотивации и основывают толкование Откровения на нашем, человеческом, здравом смысле.

Существуют иррациональные пути познания Бога – например, мистический и медитативный. Но результаты иррационального постижения Бога плохо поддаются вербализации. Более того, как только происходит попытка ввести их в сферу рационалистического дискурса, тут же вновь возникают все описанные выше проблемы.

Вывод: Бога можно чувствовать, предвкушать, желать, но никак не знать. Можно верить в Его существование и в присвоенные нами Ему качества (напр., в доброту, справедливость и т.п.). Все свыше этого, а также смешение веры и знания – ложь, самообман.

[Иисус – явление Бога человеку и для человека; Слово от Бога человеку, которое не требует интерпретации; непосредственное обращение Непознаваемого к нашему конечному разуму. Это соль христианства.] (2003)

*

Христианство не может винить в своем кризисе какие-то внешние факторы. Мертвящий дух христианской догматики предвосхитил тот наивно-рационалистический дух эпохи Просвещения, что нанес христианству невосполнимый урон. Чем является догматика, если не попыткой привязать живое евангельское слово к законам человеческого мышления, связать его этими законами, уложить в логически непротиворечивую (для земного, конечного разума) систему, иначе говоря, рационализировать. Если Священное Писание от Бога, то неужели мы поверим, что Он не смог выразить в Своем Откровении всего, что хотел? Неужели поверим, что наши спекуляции могут открыть нам то, что Он почел нужным от нас скрыть? Есть текст Откровения – и все. Все остальное – от лукавого. Интерпретировать текст, согласовывать между собою его части, делать выводы и выстраивать рассуждения, опираясь на логику и здравый смысл – искушение для человеческого разума. Божественное слово не может быть положено в основу философского или теологического дискурса, ибо мысль Божественная и мысль человеческая неоднородны. Противное означало бы признание связанности Божественного слова и Самого Всевышнего законами человеческого мышления, признание их соразмерными человеческому разуму, познаваемыми. Все рассуждения о Троице, природах Христа и т.п. суть попытка рационализации истины, по природе своей иррациональной, сведения в логически стройную систему того, что превышает человеческое понимание. Нам была дана поляна, богатая дико растущими цветами, прекраснейшими в мире. Красота этой поляны иррациональна и непостижима – она рождается неизвестно из чего. Мы же захотели сделать красоту умопостижимой и разбили на прекрасной поляне регулярный парк. Накопали клумб, натыкали новых цветов и загубили изначальную красоту. А понять ее так и не смогли – там цветок, здесь цветок, и сколько не мерей между ними расстояние – все тщетно.

В Божественном слове нет ничего, кроме Божественного слова, ибо большего, чем Божественное слово, по определению быть ничего не может. Все же умствования не расширяют, а сужают, не прибавляют, а отнимают, не проясняют, а уводят в сторону. Это касается всех без исключения, будь то отцы церкви, Фома, деисты или кто другой. Бог принципиально непознаваем, иначе как из Откровения, которое, в свою очередь, недоступно человеческому разумению, иначе как в акте органичного познания, в котором сливаются мысли и чувства, идеи и воля, рациональное и иррациональное. Рассуждение, выведение заключений, логическая непротиворечивость пребывают уже за пределами органичного познания. Если Евангелие – слово Божье, то оно не требует пояснений, и тем более, развития. Не в догме, но в Духе познается оно. (2004)

*

Три уровня – три Бога христианства: ноуменальный, феноменальный и догматический. О ноуменальном Боге нельзя сказать ничего – Он превосходит наше понимание. Феноменальный Бог явлен в Откровении, только в Откровении и более нигде. Верящие в христианского Бога верят в то, что феноменальный Бог Откровения есть истинный образ ноуменального Бога. Догматический Бог – это феноменальный Бог Откровения, перекроенный в соответствии с требованиями рационалистического мышления человека. Например, если в одном месте Откровения о Боге говорится A, а в другом – B, то A должно интерпретироваться в смысле A=B, или, если в Откровении сказано, что Бог обладает качеством С, но «нельзя помыслить», чтобы Бог обладал таким качеством, то С трактуется в символическом смысле С’. Догматический Бог – это Бог изнасилованного Откровения. Сначала с Откровения сняли всю плоть, потом перебрали его скелет так, чтобы кости сложились в геометрическую фигуру, соответствующую эстетическому вкусу догматиков, затем плоть вновь натянули на отремонтированный каркас. Усушили живое слово до идей-догматов, потом заставили живое слово служить подтверждением этого теологического изюма. Факты (Божественные факты, между прочим!) подчинили абстракции, причем абстракции, основанной на субъективном (хотя и коллективном) суждении. Бога предали! Поймали Его в сети логики, выпотрошили и сделали чучело. И поклоняются этой кукле. Вы, верящие в Откровение, не ваш ли долг вызволить, воскресить Бога?

Еще существует мистический Бог святых и мистиков, но о нем мало что можно сказать с определенностью. Он так мерцает и расплывается, что и не поймешь, где тут видение Божественного, а где игра нечистого. Однако, нельзя исключить, что и мистический Бог может сыграть роль в освобождении Бога Истинного. (2004)

*

Реформация отвергла авторитет отцов церкви, но не авторитет человеческого разума в делах веры. А верить надо не умом, но сердцем. Любая догматика убивает непосредственность восприятия и интимность общения с Откровением. Верить надо наивно, по-детски. Детская интуиция Откровения может быть не совсем правильной, но эта неправильность не столь чудовищна, как мертвящая природа догматики. Бог сказал свое Слово. Если бы Он пожелал сообщить нам больше, то непременно сделал бы это. Все, что кроме этого – соблазн разума. Насколько важно «ортодоксальное» понимание Троицы по сравнению с верой, любовью, жаждой Бога, состраданием и подвигом? Бездушное законничество иссушило иудаизм, бездушное богословствование иссушило христианство. Верь в Откровение. Если Откровение не удовлетворяет, не отвечает на все вопросы, ищи нового откровения в мистике или где-то еще. Можешь не верить, если можешь. Можешь верить, четко не осознавая предмета веры, но не делай предметом веры свои интеллектуальные построения. Разум дан нам для понимания этого мира, и поклонение умозрительному кумиру ничуть не лучше служения кумиру из камня или золота.

Вера оправдывается не доказательством, но жаждой, и Бог познается не из логических выводов. «Будьте как дети.» У богословов вера стала слишком взрослой.

*

Разум способен ставить вопросы, которые подчас обладают чудовищной разрушительной силой – «проклятые вопросы». Разум способен осаживать веру там, где она чрезмерно предалась фантазии. Разум неспособен давать ответы и обосновывать веру. Разуму не дано понять Бога. Напротив, разуму дано показать, насколько мы Бога не понимаем.

*

С какой стати мы лишили Бога права поступать нелогично? Поступать с нашей точки зрения «немыслимо»? Откуда эти пресловутые богословские «невозможно помыслить, чтобы…» и «только если…, тогда…»? Сделали Господа из Самодержца законопослушным гражданином государства Логики и Метафизики. Ввели конституционную монархию с парламентом из философов и богословов.

Свободу Всевышнему!!! (2003)

*

Из серии «Еретические мысли». Не понимаю, зачем надо понимать Троицу. Зачем любить – понимаю. Зачем делать добро – понимаю. Зачем верить – ох как понимаю. Зачем понимать Троицу – не могу понять. (2004)

*

Все пеняют на Бога… А думаете быть Богом так просто? Попробуйте решить в ресторане, какого лобстера отправить в кипяток тотчас, а какому позволить еще поползать по дну аквариума – пока поползать. Конечно, вы могли бы спросить, а почему Бог не создал мира, в котором лобстеру не нужно умирать. Не знаю. Ясно одно: тот мир, что сложился, — сущий ад для Бога. Выходит, что вместе с Адамом Бог сам себя выставил из Рая. Получается, мир – от века тот Крест, на котором распял себя Бог. Получается, Голгофа была лишь эпизодом этого Распятия.

Тот Бог, которого человек способен воссоздать из себя, может быть только страдающим Богом. И мир, в котором существует человек, может быть для такого Бога только адом [или Крестом]. (2004)

*

Крепко упереться ногами в землю, гордо распрямить плечи, смело повернуться к наведенным на тебя ружьям… Для кого это утреннее мужество, если вокруг никого нет – только ты и они? Для кого, если мир не узнает, как храбро ты принял смерть?

Жить с гордо поднятой головой, говорить «я – человек, я знаю, что нет Бога и смысла, и, несмотря на это, я буду жить достойно, я сделаю лучше себя и мир…» Для кого? Для кого эта бравада, если никто не видит, если все канет в Небытие?

Да, чувство собственного достоинства – великая ценность. Да, эстетическое переживание собственного подвига возвышает и утешает. Возвышает и утешает, даже если никто этого не видит. И все же, можно ли создать философию на основании этого мужества перед расстрелом, упрямства перед судьбой, достоинства перед Небытием?

Если нет Бога, то все мы стоим со связанными руками перед шеренгой ружей и ждем залпа. Если во всем нет смысла, то мы даже не знаем, за что умрем. Все, что мы можем, – это не терять собственного достоинства и с холодеющим сердцем бросать вызов смерти.

Что в таком случае значит Вера? Для кого-то она – свобода и ниспадшие с рук путы. Для кого-то она – предательство разума и свобода, купленная ценою этого предательства. Для кого-то она – разверзшаяся стена темницы. Для кого-то – риск принять позорную смерть от выстрела в затылок, вместо того, чтобы гордо встретить ее лицом к лицу. А может, она присутствие свидетеля на казни?..

Так что же Вера – свобода или предательство себя? Не знаю. Знаю одно – только на ее основании еще возможна философия.

*

Фреска в станцах Рафаэля (Ватикан): Вера выводит человека из темницы. (1999)

*

Могу принять лишь сомневающегося Иисуса.

Причастный человеческой природе Иисус должен верить, а не знать. (2000)

*

Думаю, Бога мало беспокоят мои многочисленные отпадения – Он ведь знает, что мне некуда идти. (2004)

*

Ницше стал моим крестным отцом, т.к. до него отсутствие Бога казалось мне нормальным и естественным, он же показал мне, какая зияющая пустота возникает после «смерти Бога». Эту пустоту надо чем-то заполнить. От ощущения пустоты до понимания того, что ничем кроме Бога эту пустоту не заполнишь, оставался один шаг. (2003)

*

Мой Бог есть смысл. Моя религия – религия смысла.

Для меня [личное] бытие имеет смысл, отличный от просто выживания и воспроизведения особи. Этого смысла не найти внутри нашего существования. Этот смысл дается извне. Дающего нам смысл нашего бытия я называю Богом. Сам смысл бытия я называю Богом.

Больше о Боге я не могу сказать ничего. В этом я расхожусь с христианством, которое говорит о Боге слишком многое. (2000)

*

Единственное приношение, которое угодно Богу, это ты сам. И только от тебя зависит, будет это приношение великим или ничтожным.

[Своей жизнью, своим ростом человек растит жертву Богу. Вся наша жизнь – приготовление [Обратной] Евхаристии, а значит, вся наша жизнь – священнодействие. Поэтому она священна, и должно к ней именно так и относиться.] (2000)

*

Москва, Церковь Непорочного Зачатия. Вижу многих, которые шли к Богу, и пришли к Нему. Я же шел в противоположном направлении и все равно пришел к Богу. Похоже, всякий, кто хоть куда-нибудь идет, приходит к Богу. Не находит Бога лишь тот, кто вообще ничего не ищет. (2009)

*

В моей судьбе именно богоборчество привело меня к Богу. Если бы я не ввязался с Ним в схватку, я бы Ему и не проиграл. Просто прошел бы мимо – поверхностным атеистом или столь же поверхностным «верующим». Спасибо Ницше. (2007)

*

Кажется, мы уверены, что Это произойдет, но Это произойдет не так, как мы Этого ожидаем. Чем больше мы думаем об Этом, тем вероятнее, что когда Это случится, мы не узнаем Его. Оно наступит, а мы будем по-прежнему искать Его. Страшно не заметить Его. Еще страшнее признать за Него другое.

Это будет новым, немыслимым, непохожим и открывающим мир. Иначе, Оно не было бы Этим.

*

Возможно, мы еще ужаснемся Этому. Возможно, мы не сможем Его принять. Хочу ли я застать Это? Ох, не знаю… (2002)

Copyright secured by Digiprove © 2016