На свете есть места, образующие собою самодовлеющие и самодостаточные миры. Roma, Venezia, Lago di Como, Capri… Эти миры обладают своей внутренней географией. Но для этого они должны, с одной стороны, быть в достаточной мере замкнутыми, отделенными от внешнего мира – мира повседневности, образовывать свое «мифологическое пространство», с другой стороны, быть достаточно внутренне дифференцированными как в плане пространственной структуры, так и в плане структуры исторической. Firenze – один из красивейших городов мира, мой любимый город. Но ей не хватает замкнутости и отстраненности от актуального мира (и это несмотря на ее историческое и культурное богатство). Siena и Lucca ближе к тому, чтобы восприниматься мирами-в-себе. А вот San Gimignano слишком мал для того, чтобы обладать дифференцированной внутренней структурой, хотя он и замкнут, и в достаточной мере отделен от повседневности, обладает собственным esprit. Париж же для этого слишком велик, суетен и разомкнут, что делает его аморфным, не сосредоточенным в себе. Праге лишь немного недостает, чтобы быть миром. Петербург, невзирая на свою величину, тоже обладает достаточным «миротворческим» потенциалом, но всеобщее запустение стирает его внутреннюю структуру, а дух спальных районов задавливает его атмосферу.

Знаете, что напоминает мне Рим? Сказочную страну Винни-Пуха с ее вымышленной географией. Как бы мне хотелось написать о нем мифологический путеводитель! Там папы сталкивались бы на улице с цезарями, киногерои, проводящие свои «римские каникулы», встречали бы на развалинах Стендаля, кортеж дуче останавливался бы, чтобы пропустить толпу мародеров-ландскнехтов, Гете задумчиво взирал бы на пишущего в stanz’ах Рафаэля… И за каждым тянулся бы шлейф духа его эпохи. Наступала бы ночь, и география города менялась. Trevi, piazza di Spagna, Pantheon, piazza Navona, Campo dei Fiori делались бы сопредельными княжествами ночных проулок и грез. У подножья Esquillino мелькала бы тень шебутного Нерона, а на узеньких улочках бывшего Марсова поля на вас налетал бы из-за угла неугомонный и суетливый Бенвенуто Челлини. По via del Corso стучали бы последние кареты, а перед столиками на маленькой площади томила бы душу скрипка не поймешь к какой эпохе принадлежащего музыканта. И вы отправлялись бы спать к себе в гостиницу, сознавая, что пересекает лощину, некогда разделявшую две враждующие общины – латин и сабинян, – а через тысячу лет бывшую свидетельницей кровавых разборок между семействами Колонна и Орсини, а еще через пару веков застроенную особняками папских племянников и т.д., и т.д. В сказочном мире разные эпохи сосуществуют и перекликаются, иногда даже перебивают друг друга, но никогда не смешиваются в безвкусицу эклектического попурри.

Однако, не одна история творит миры. Пройдитесь по укромным тропинкам Капри, проплывите по горами зажатым изгибам озера Комо, и вы почувствуете, что обыденный мир остался за спиной, а вы проникли в какую-то особую страну со своими законами и своей топографией. К тому же, мир-в-себе творится не вне, а внутри человеческой души, и есть потому дело очень личное. Для кого-то, наверное, и Нью-Йорк – мир в себе. Для меня – нет.

Мир-в-себе – вещь очень полезная. Путешествие по нему не только обогащает человека духовно, развивает его личность, расширяет его сознание, но и является самой безопасной формой отвлечения от давящей повседневности, выгодной альтернативой алкоголю и наркотикам.

Roma – город-роман.

*

Город-роман – это город, обладающий собственным мифогенным пространством, которое отделено от мира реальности так же, как отделено от него художественное пространство литературного произведения. (2005)

*

Эпохи в истории Человечества отличаются в первую очередь не своими материальными и даже не своими духовными культурами, но своими видениями мира, которые этим культурам подлежат и из глубины их определяют.

Возьмем, например, античный мир. Греческий театр наиболее полно выражает мироощущение античного человека. Человек – актер, представляющий перед лицом одушевленного мира, мира-зрителя. Необходимо отметить, что дистанция между актером и зрителем в древнегреческом театре была, по-видимому, меньше, чем в театре современном. Как актер ведом по пьесе своей ролью, так древний грек ощущал себя ведомым по жизни судьбой, роком. Предопределенность финала не казалась ему чем-то искусственным, надуманным. Если в европейском театре трагедия чаще всего выражает трагизм свободной воли, трагизм выбора, в древнегреческом театре трагедия выражала трагизм фатальности. Если современный актер, даже в сотый раз исполняя свою роль, играет, будто финал еще не ясен и только еще рождается в разворачивающихся на сцене событиях, в свободных и непредрешенных поступках персонажей (чему явно противоречит предрешенность развязки по сценарию), то для греческого актера, как и для любого древнего грека, предопределенность исхода являлась чем-то самим собой разумеющимся. Отсюда и мироощущение грека – предстояние миру в предопределенности своей судьбы, иначе говоря, представление своей роли в театре космоса. Мир со своими богами является зрителем, а человек утверждает себя пред ним в исполнении своей роли. Мир активный, живой, заинтересованный, таинственный и неподвластный человеку. Мир не предстоящий человеку, но которому сам человек предстоит.

Иначе видит мир средневековый человек. Войдем в романскую или готическую церковь. Весь мир, вся Вселенная включена в иконографическую программу ее скульптуры и фресок. От Сотворения мира и грехопадения до Страшного Суда развивается в ней священная история. И всевозможные животные, и всевозможные виды земной деятельности человека заключены под своды ее небес. Храм – это мир Божий, в котором разворачивается священная история. Но почему средневековый храм может представлять собою мир? Потому что мир средневекового человека представлял собою храм. Мир – это храм, в котором происходит таинство богоявления. Почему современный европеец утерял ту непосредственную религиозность, которой так богато средневековье? Ответ прост. Как может оставаться для нас миром храм, если мир перестал быть для нас храмом. Как может литургия представлять для нас священную историю, если наша история перестала представлять собою разворачивающуюся в мире Божественную литургию. В европейском сознании уже давно произошел разрыв между миром и храмом, и никакие симуляции религиозного чувства здесь не помогут.

Современное видение мира началось с картезианства, в котором человек выводил реальность и достоверность мира из самого себя. Утверждая себя как субъекта, человек опредмечивает мир, низводит его до положения пассивного объекта своих ощущений и представлений. В мире предметов, существование которых удостоверяется человеком, нет места Богу. Повторяя вслед за Гегелем “Der Gott ist tot”, Ницше наносит Творцу почетный coups de grâce. На самом же деле, Бог не умер, а был позорно изгнан из европейской картины мира, уволен по сокращению штатов. Критицизм Канта предпринял отчаянную попытку спасти хоть что-то в мире от опредмечивания, но это что-то так и осталось в мировоззрении европейца неопределенным, да к тому же еще и недостоверным, нечто. Сделав мир предметом, человек получил свободу разбирать его по кусочкам.

Продолжим ряд сравнений. Если античный театр выражал видение мира древним греком, а храм и литургия – видение мира средневекового европейца, то наше мировоззрение наиболее полно выражает анатомический театр – театр, в котором не человек предстоит миру, но опредмеченный мир предстоит человеку, причем предстоит в рассеченном, расчлененном, атомизированном виде. Препарирование мира приводит к его распаду. Атомизация мира, вследствие его опредмечивания, не была замечена вплоть до XIX века. В ХХ веке она вошла в сознание масс. По-моему, кризис искусства первых десятилетий ХХ века отражает вхождение в европейское сознание доселе неосознанного факта дезинтеграции мира. Сегодня ощущение распада стало менее острым, т.к. мы с детства впитываем в себя предметно-атомистическое мировоззрение. Мы даже и представить себе не можем, что значит видеть мир целым. Но все же подспудная неудовлетворенность миром, неосознанная тоска по его цельности, жажда непосредственного общения с ним не покидают нас. Важно понимать, что не мир, но наша картина его вызывает наше в нем разочарование.

В ХХ веке, вместе с ростом разочарованности, умножаются попытки нового взгляда на мир. Характерно, что многие из них (напр., Хайдеггер) исходят из возвращения к сущности бытия человека. Именно в поисках смысла нашего присутствия в этом мире сможем мы, быть может, поставить себя в новое отношение к миру, по-новому взглянуть на него. (2003)

*

Галантное.

Женщины – как напитки. Есть такие, которых надо пить разом, одним глотком, предварительно выдохнув и занюхивая рукавом, как пьют водку. Но есть и такие, к которым следует относиться, как к хорошему вину.

Прежде всего, дорогому вину надо вздохнуть – иначе оно не сможет полностью раскрыться. Вся прелесть его потеряется, и оно будет питься, как дешевый портвейн. Затем, дорогое вино следует пить из хорошей посуды – позор пить дорогое вино из пластикового стаканчика. Налить немного вина в красивый, подходящий бокал и любоваться всеми нюансами его цвета, позволить лучам света играть в нем, оценить его прозрачность и густоту. Не осознав, как красиво вино, не следует приступать к его дегустации.

Теперь склониться над бокалом и вдохнуть аромат вина. О, это чудесное предвкушение! О, это предчувствие оттенков вкуса! О, это очарование приоткрывающейся тайны! О, эта богатая и ласкающая ноздри нежность запахов!

Сделать маленький глоток. Первый глоток – как он важен для постижения вина! Это ключ к наслаждению прекрасным. Задержать вино во рту, позволить ему обволакивать язык. Вино – симфония, и задача первого глотка – различить ее мелодии и темы. Прочувствовать богатство вкуса, проникнуться каждым его нюансом, насладиться каждым его оттенком. Если не понимать этого богатства, если просмотреть эту гармонию, теряется весь смысл дорогого напитка.

Первый глоток – миг самораскрытия вина. Но как великая картина не дается вся первому взгляду и требует продолжительного общения, так и первый глоток не раскрывает всего вина. Маленькими глотками смаковать вино, и каждый глоток будет приносить новое открытие. И каждый новый глоток будет нести понимание того, что это открытие не последнее. И будет хотеться сделать еще глоток…

Дорогое вино пьют не чтобы захмелеть, но чтобы познать его красоту. И есть женщины, которых следует пить, как дорогое вино. (2003)

*

Иван К. унаследовал участок в садовом товариществе. Место было топкое, комариное, бесплодное. Но дачники были довольны. Поколениями жили среди них распрекрасные истории о том, что их влажный климат влажен по-особенному и потому целебен, что их комары – особенные комары и кусают только людей с дурными мыслями, что их черника – самая вкусная, и грибов так много больше нигде не бывает. К тому же, вроде, кто-то где-то слышал, что здесь то ли Александр Невский по дороге к Чудскому озеру (а может, и на пути в Орду), то ли Суворов по дороге в Италию останавливался. Да и люди здесь особенные, хоть и сливают помои в воду, которая стоит на участках до середины июля. Нигде таких хороших людей нет. В других товариществах мы не бывали, но знаем – нет там столь душевного народа. Ни выпить тебе, ни спеть – земля у них сухая, хорошая землица, так они на ней целыми днями и волындаются так, что никакого духовного общения.

Верил народ в свои истории и был вполне доволен собой и счастлив. Но тут Иван К., поначитавшись сдуру книг, начал отравлять соседям существование. Говорит, никакая наша черника не особенная, и грибов у нас мало, и дети у нас все время от сырости болеют. Народ его терпел, пока не покусился он на святое. Не мог, говорит, у нас ни Александр Невский, ни Суворов останавливаться. Может быть, говорит, только Бирона мимо нас в Сибирь везли. Но люди тут не выдержали и говорят, а что же ты, сука, здесь живешь, коли не нравится? А он им, не хотел, дескать, никого обидеть, я, мол, к тому, что землицу бы осушить, да в порядок привести, тогда получше бы зажили… А ему в ответ: тебе, гнида, землица наша не нравится? Так знай же, у нас здесь все особенное – климат особенный, земля особенная, небо особенное, лягушки и те особенные на особенном болоте по-особенному квакают, и потому живем мы по-особенному, и характер у нас особенный, и судьба у нас особенная, а если ты этого не понимаешь, то ты есть выродок, изменник и враг.

Далее, как у Павича, две концовки. Первая (вероятность 5%). Убедил Иван К. соседей, осушили они болото, позабыли свои старые байки, теперь рассказывают друг другу истории о том, у кого какой кабачок уродился. Короче, зажили они лучше, но скучнее. Вторая (вероятность 95%). Подбили Ивану К. глаз, в морду плюнули, дом сожгли, а дачные девки, большие патриотки, дают теперь всем подряд, кроме него. Рассказывают соседи друг другу все те же старые побасенки и счастливы, что живут в совершенно особенном мире. Дома у них от сырости погнили, и они уверены, что это члены соседних товариществ им так завидуют, что приходят по ночам ядовитой мочой на их халупы ссать, а Иван им фонарем сигналы подает… (2004)

*

На излете ХХ века сидел русский народ в печали, и полуосознанные грехи его тяготили сердце его. Вокруг руины, в теле слабость, а в душе тоска. Временами смутная мысль – скорее даже, смутное предчувствие – врывалось в его замутненное сознание: «Надо бы покаяться. Тогда, может, полегче станет. Ну а если и не станет, то хоть голова прояснится, будет понятно, как дальше.» Но обличать грехи свои было так неприятно, так не хотелось. Труднее же всего было разорвать оцепенение сонливости, сковывавшее его душу. «Эх, покаяться бы, — бормотал бедолага, тупо таращась на свое пепелище, — или, может, не надо?»

Гладковыбритый, лоснящийся от довольства, пахнущий заграничными духами интеллектуал приблизился к закручинившемуся мужику. «Как дела, брат? Все грустишь?» — «Да, вот, вишь, все сгорело-то. Я и думаю, может, я в чем виноват. Может, чо по-другому надо было…» — «Да не бери в голову, брат! Ни в чем ты не виноват. Кто вложил тебе в голову эту дурь? Не верь им, они враги твои! Ты ведь пожар у себя почему не тушил? Потому что, наверное, все время на небо глядел. Так ведь?» — «Правду говоришь, глядел. Да еще вот багор свой пожарный пропил. Думал-то все, зачем мне багор?» — «Вот видишь! Все только о земном думают, как бы чего иметь, а ты все о небесном, и ничего земного тебе не жалко. Ведь правда?» — «Кажись, что правда…» — «Значит, ты лучше других. Значит, ты особенный, да только ценить себя не умеешь. Другие понастроили хором многоэтажных с удобствами, да и смотрят на тебя свысока, а души в них нету. Спали их хоромы, что у них останется? А у тебя душа. Все у тебя сгорит, а душа никуда от тебя не денется. Ты же ведь не хочешь быть как они?» — «Упаси Господь!» — «Ни за какие блага? Ни за какие хоромы?» — «Ну хоромы-то их, вроде, так ничего… Но душу за них я не продам! Да и чего нам их комфорты? Нам и тут хорошо! Ногами в грязи стоим, да на небо глядим!» — «Ну и правильно. Ай да молодец ты, брат! А что горит у тебя все, что ты ни построишь, и разваливается, так это все враги твои. Душе они твоей завидуют, силы твоей боятся. И избу твою в прошлый раз тоже они спалили. Я точно про это знаю. Уж больно хорош терем ты себе строил. Хоть без угла и без линейки, а лучше их хором мраморных выходил. Вот и спалили его соседи твои…» — «Ах, они гады! Ах, они нелюди! Ну, я им…» — «Правильно, нелюди. Один ты человек. У одного тебя душа. А они – нелюди и трусы. Как они дрожат, когда ты пьяный по округе с колом ходишь, песни поешь. Аж зуб на зуб не попадает…» — «Напьюсь и пожгу, всех пожгу!» — «И пожжёшь, верю. Только больше всего одного бойся – измены! Особенно тех опасайся, что тебе про покаяние твердят, настроение тебе портят и дух твой исподволь ослабляют. Я вот все думаю, не они ли спичку в твою избенку-то и бросили?» — «Они! Видит Бог, они!» — «Не ты же свой дом родной сам спалил…» — «Не я! Не я! Хоть и пьян был, но не я!» — «Да и чужих ты бы к дому родному не подпустил…» — «Я спал вообще-то… Но нет… Нет! Не подпустил бы! Да и что говорить-то – все ясно, как Божий день: они! они! Спалили, а потом жалеть прибежали, слезы лить крокодиловы. Даже делали вид, что тушить пытаются. Гниды! На меня воду лили, все кричали: очнись! очнись! что ты наделал! образумься! А я им поверил! А я всей душой страдал – думал, может я и вправду того… как-то не так живу. Все! Довольно! Долой печаль! Долой думы тяжкие! Не сломить им меня! Не погубить им мою душу! Пойдем, друг, в кабак. Вижу, один ты любишь меня, понимаешь меня, облегчаешь душу мою. Никто не хочет мне добра, кроме тебя. Так пойдем же выпьем за нашу дружбу…» И они поднялись и пошли, только интеллектуал, вставая, неловко поддернул брюки – неудобно носить штаны, когда у тебя хвост…

А народ русский зажил по-прежнему. На развалинах своей исторической судьбы…

ЭПИЛОГ. Усталый мир медленно брел долу по неверной дороге. Горний путь, смутные воспоминания о котором посещали русский ум в редкие минуты трезвости, зарос ковылем так, что уже невозможно было его различить. Но нам ли теперь сетовать, что мир пошел не туда… (2003)

*

О, Человек! Что есть у тебя такого, что не дала тебе жизнь? Какую красоту ты видел, кроме той, что дана тебе твоим духом? Какими радостями ты не обязан своему существованию?

Так как же можешь ты роптать на свое бытие! Если у тебя что-то и отымается, то оно было прежде тебе дано. Если у тебя чего-то никогда не было, то тебе дано взамен многое другое, и кто виноват, что ты не замечаешь и не пользуешься благодатью.

Вместо того, чтобы роптать об ушедшем миге счастья, заглушать радость бытия своими стонами, поблагодари жизнь за этот миг и вини себя за то, что привязал душу к мимолетному.

Ликуй и радуйся жизни! Чувствуй ее скоротечность и всем своим существом старайся ощутить каждое ее мгновение. Жизнь слишком коротка, чтобы посвятить ее строительству замков на песке. Но не эта ли скоротечность и делает ее столь для нас ценной?

Научись различать красоту жизни и радуйся бытию. Или пожертвуй этой радостью ради того, что считаешь достойным такой жертвы. И в этом случае радость не минует тебя, и ты будешь радоваться своей жертве.

Радуйся жизни, а не тому, что в ней имеешь. Тогда тебе не придется оглашать стенаниями пустынный берег и слать проклятия вслед волне, уносящей твои песчаные замки.

Чтобы не отнял у тебя сегодняшний день, пойми – он забрал у тебя нечто более важное, нежели то, о чем ты жалеешь. Он унес с собой неповторимую частицу твоей жизни, и кто знает, сколько в твоей жизни осталось таких частиц. Как же можешь ты так бездарно и безответственно разбазаривать то богатство, что было даровано тебе! Каждая жизнь завершается смертью и потому трагична. Так не превращай же эту высокую трагедию в бессмысленный фарс. Самый великий грех, самое большое преступление – это профанация жизни.

Каждый день отнимает у тебя нечто, и у тебя нет ничего, что не может быть отнято завтрашним днем. Все было тебе дано, и все будет у тебя отнято. Единственное, что принадлежит тебе до самого последнего вздоха, – это [возможность] радости бытия.

Не отдавай души тому, что недолговечно, тому, что может быть отнято. Бойся связать себя слишком крепкими узами с внешним миром и отдайся тому, что внутренне присуще твоему бытию.

Мы все – актеры Великой Драмы по имени Бытие. Только одни из нас играют свои роли, другие живут ими. Мы странники, бредущие в поисках того самого места, где нам предназначено умереть. Можно нагрузить себя багажом суеты и идти, сгибаясь под гнетом этого бремени. Можно всю дорогу сокрушаться о жалких пожитках, что были оставлены на одном из привалов или отняты разбойниками. Можно в пьяном угаре или в приятной компании и не заметить, как прошел день, и солнце склонилось к закату. Можно думать, что в конце пути тебя ждет веселый праздник или, наоборот, из страха замедлять шаг. Какую бы дорогу не выбрали мы для своих странствий, все равно она ведет туда же, что и другие. Знай, рано или поздно каждая дорога приходит к своему концу. Не бойся и не щеголяй своим бездумным легкомыслием. У тебя еще есть время поднять глаза и увидеть, как красивы места, по которым идешь. Не спеши к месту назначения, будто тебя подгоняют важные дела – в этом путешествии нет важных дел. Странствуй как паломник, неспешно бредущий к своей цели. Постигни красоту долин и гор, лесов и полей, ледников и рек. Останавливайся, чтобы вдохнуть запах цветов и присесть в раздумьях на поваленный ствол дерева или на покрытый мхом камень. Не проклинай полуденный зной или промозглый дождь – не бывает путешествий без ливней и гроз. Когда будет настроение, заходи в придорожные часовни. Быть может, в одной из них тебе откроется смысл Бытия.

Люди толпами бродят у подножий гор. Они строят дома и роют каналы. Их глаза опущены к земле. Они не видят красоты гор, их не тянет к вершинам. Они не видят красоты неба и могут лишь врываться вглубь земли.

Оставь их и найди тропинку, ведущую вверх. Иди по ней, и спустя некоторое время ты будешь свысока смотреть на копошение муравейника. Продолжай подъем, и вскоре шум и гомон беспокойной долины стихнет за твоей спиной. Ты будешь идти, наслаждаясь вселенским молчанием. Порой тебе будет казаться, что ты никогда и не слышал тех криков, что остались позади. Тогда идти в гору станет легче. Где-то вдалеке останется земля. Впереди – вершины и небо.

Отрешись от шума и суеты. Полюби тишину – тогда откроются тебе радость и красота бытия. И тогда не будешь столь неблагодарным, чтобы жаловаться на жизнь и тяготиться ею. Восславим Бытие и возблагодарим Того, кто подарил его нам. (1998)

Copyright secured by Digiprove © 2016