Миссия России, в чем она? Россия – последний зеленый побег на дереве великой европейской культуры, последний побег, в котором еще бродят живые соки, с которого сколько листья не срывай, все равно вырастут новые. Только через эту молодую зелень способна еще Европа синтезировать лучи света в плоть культуры. Погибнет эта ветвь, и всему дереву не жить. Но и самой живой ветви не стоит пренебрегать своими европейскими корнями, ведь она так же не переживет гибели дерева. (2004)

*

В ХХ веке Европа сумела взрастить слой анти-буржуазной культуры. Но лишь Россия произвела на свет не анти-буржуазную (т.е. в качестве отрицания зависимую от буржуазной), но а-буржуазную культуру. Только для русской культуры а-буржуазность является сущностным стержнем, а не акцидентальным моментом. Даже сама а-буржуазность фигурирует в этой культуре не под своим именем (ибо буржуазность не составляет даже «иного» нашей культуры), но implicitly в виде таких позитивных родовых черт, как примат духовных интересов, модус странничества и т.п. В свою очередь дух мещанства, стяжательства, пошлости критикуется не в качестве порока буржуазности, но в более широком контексте, можно сказать, per se.

Именно поэтому, если капитализму суждено быть преодоленным, русская культура может и должна сыграть в этом преодолении важную, если не ведущую, роль.

Великая миссия возложена на русскую культуру, но значит ли это, что и на русский народ? Зависит от народа… (2003)

*

Большая часть лингвоспецифических слов русского языка так или иначе связана с неспособностью русского человека к самодисциплине, которая выворачивается в достоинство русского характера – «широта души», «душевность», «удаль», «воля», даже до некоторой степени – «тоска». Неискоренимый недостаток национального характера всегда делается достоинством, а внутренняя недисциплинированность русского человека – недостаток всепроникающий. Ведь отсутствие самодисциплины проявляется во всех циклах деятельности – и как нецелеустремленность, и как ненастойчивость, и как нерасчетливость, и как неумеренность, и как несдержанность. А значит – да здравствует все это!

Не внешняя, а внутренняя «степь» формирует оценки русского.

«Загул» – это уход в пространство, где нет препятствий, ограничений, необходимости. Пространство внешнее? Нет, внутреннее. «Загул» – это вольная самому себе, легализация отсутствия самодисциплины, устраняющая угрызения совести и дающая радость полной свободы.

Не связана ли «русская тоска» с нечистой совестью, проистекающей от неисполнения человеческого долга, скорее даже, от утери человеческого долга?

NB! «Свобода» есть интернизация порядка, воля, наоборот – его экстериоризация. Тогда самодисциплина есть чуть ли не praxis свободы. У Павла дух освобождает человека от внешнего закона, делает «ветхого» человека «новым». Если предположить, что дух действует не в бессознательном, а через сознательное усилие воли, то он и явлен в человеке как самодисциплина. Русская же «воля» – это без-законие человека, оставшегося «ветхим». (Следствие: на практике «воля» немыслима без деспотии как своего дополнения – экстериоризованной дисциплины.)

Свобода русскому откровенно тягостна, ибо требует от него проявления качеств, которых он не имеет. А воля без противовеса в деспотизме разрушительна. Чем счастлив русский? Сбежать за угол покурить, пока надсмотрщик (учитель, бригадир, командир) отвернулся. Напиться чаю, пока начальник вышел (или водки – зависит от социальной среды). Прогулять урок. Покурить в форточку, чтобы жена не видела. Только в русской армии старослужащих отличает подчеркнутая расхлябанность, а не подтянутость, лоск и гордость мундиром. Неспособный к свободе и огражденный от воли деспотизмом, русский находит наивысшую радость в мелком саботаже. И на большее не претендует. Безвредная воля – это убежать с субботника, а для этого нужен субботник, а не свобода от него.

Европеец ограничен, т.к. хочет только того, на что способен. Русский, напротив, широк, беспределен и хочет только того, чего сам не вынесет, а за неимением этого удовлетворяется мелким саботажем против действительности.

В русском сознании одна из высших этических и эстетических ценностей – пониженная активность тормозящих центров мозга. Только так возможен «размах». (2006)

*

Частные истины и идеалы обычно являются ответом, реакцией, позицией по отношению к частным же проблемам, возникающим в ходе развития – общественного, политического, культурного. Абсолютными они становятся, только будучи имплантированными в культуру, чуждую породившим их проблемам, не осознающую их генеалогии, но восприимчивую к их эстетической и этической ценности и преклоняющуюся перед авторитетом их культурного отечества. Очень хорошо об этом написано – на примере понятий «пошлость» и «мещанство» – в книге Замуняк, Левонтиной, Шмелева «Ключевые идеи русской языковой картины мира». В Европе романтизм стал реакцией на утверждение буржуазных ценностей, у нас же, за неимением как буржуазии, так и ее ценностей, он проклял все повседневное прагматичное, приобретя при этом чуть ли не статус религии.

Вообще, в конце XVIII – начале XIX века Россия была идеальной почвой для взращивания гипостазированных идеалов. Диалектика европейской мысли отливалась здесь в метафизику русской веры. Идеи теряли здесь свой сиюминутно-полемический характер и превращались в вечные ценности. А потом весь этот чудесный мир зажил своею жизнью, в соответствии со своей уникальной логикой и по своим неповторимым законам. Европа получила от нас клонированными свои былые грезы, мы же материализовали для себя ее кошмары.

Я не преувеличиваю значение наших культурных  заимствований – почва, на которой едва ли не каждая описка превращается в откровение, уникальнее всех идей, которые мы когда-либо от кого-либо получали. Да и заимствуем мы лишь в краткие периоды «открытости окон», а все остальное время питаемся сося лапу. (2006)

*

Читая «К.и.р.я.к.м.». О «жалости» как чемпионе русской душевности.

Какова особенность русской жалости? Во-первых, она перспективно эгоцентрична [аутистична], т.е. основана исключительно на переживаниях жалеющего; в ней нет ни переживания того, что на самом деле испытывает жалеемый, ни попытки понять его. Жалость деспотична. Она мерит жалеемого меркой жалеющего, [навязывает последнему эту мерку.]

Во-вторых, жалость возможна только по отношению к более слабому, маленькому, убогому. Жалость к испытаниям большого и великого невозможна. Жалость, пусть и несознательно, унижает. Она – благообразная форма самоутверждения жалеющего. Потому так любят у нас тех, кто вызывает жалость, и так недолюбливают тех, кто в жалости не нуждается. В России быть самодостаточным означает лишить окружающих средств к самоутверждению.

В-третьих, жалость не является, следовательно, автоматически доброжелательством.

В-четвертых, жалость возможна в основном только по отношению к «своим». Беды «чужих» – тех, кто непохожи или находятся вне нашего непосредственного поля зрения, – обычно жалости не вызывают.

Русская жалость есть чувство несомненно позитивное, но при этом атавистичное. Она придает русской жизни «теплоту», но все же как нравственная ценность она несколько ущербна. Было бы очень желательным развитие русской жалостливости в способность к сопереживанию (т.е. переживанию действительного состояния другого), с одной стороны, и с другой – в сочувствие, основанное на понимании другого. Это способствовало бы прорыву русского человека к осознанию ценности другой личности. Жалость же есть отношение жалеющего к собственному субъективному представлению о жалеемом. На основании такой жалости невозможно построить ни здоровую мораль, ни здоровое общество.

Русская жалость ценна как непосредственное состояние, но чрезвычайно вредна, когда ее «ометафизичивают». Тогда русская жалость делается квинтэссенцией ницшеанского ressentiment: любви к слабому и инстинктивной ненависти к сильному. (2006)

*

Расхожим местом стали разговоры о «русской душевности». Разберемся, что такое душевность.

Душевность – это готовность человека отдавать самого себя. Не деньги, не имущество, не вещи, а свое время, свое внимание, свое сочувствие, свою симпатию. Здесь имеется одна тонкость. Чем выше человек себя ценит, чем большее значение себе придает, тем сложнее ему отдавать себя. Западный человек в своей массе относится к своей персоне очень серьезно. Он дорожит своим временем, он дозирует свои эмоции, он считает очень важным то, чем занимается, и не позволяет никому и ничему его от этого отрывать. Если надо, он пожертвует денег на «доброе дело», но не потратит на собеседника лишнего часа, если знает, что завтра важная встреча и придется пораньше встать. Русский человек не умеет ценить ни себя, ни свое время, ни свои чувства. Иногда (подчеркиваю, иногда – поступок Ростовых в «Войне и мире» дает пример обратному) он может пожадничать и зажать деньги, но ему не жалко часов своего времени, он легко жертвует своими занятиями и отказывается от своих планов. Можно сказать, он «забывает себя».

Что нормально: зацикленность на себе западного человека или разбазаривание себя русским человеком? В чистом виде, наверное, ни то и ни другое. Как часто, переоценивая важность своих дел, западный человек упускает из виду превосходящую все остальное ценность живого человека и живого с ним общения. Этим он, сам того не подозревая, несказанно обедняет свое собственное существование. Любой русский, попадая в западную среду, остро ощущает эту закрытость, это нежелание делиться собой и воспринимает их как отсутствие личного общения. На самом деле, общение в этой среде есть, но протекает оно на иных уровнях и по другим правилам. И все же межличностные отношения в западных обществах оставляют впечатление унылой скудности. Думаю, они сами были бы рады общаться, как мы, но для этого им пришлось бы расстаться с частичкой драгоценного себя, а к такому они не приучены.

Русскому человеку не на что надеяться в будущем, если он не начнет ценить самого себя. (Выше ценить себя не значит относиться к себе некритично, совсем наоборот, высоко ценящий себя человек предельно критичен по отношению к себе). Серьезно относиться к своим занятиям, а следовательно, и к своему времени, ощущать важность своего присутствия в мире, свой долг и свое дело, которое именно ты и никто другой призван сделать, свою ответственность по отношению к близким, детям, потомкам. Человеку, который занят Делом, уже не так легко раздавать себя налево и направо, ведь он осознает, что отрывает себя от того, что важно, от того, что, быть может, он один способен сделать, от того, от чего могут зависеть другие люди. Человеку, у которого есть заботы, уже не так просто просиживать ночи напролет в душевной беседе с друзьями. Увы, если русский человек решит все же взяться за ум и улучшить свое бытие, он неизбежно станет от этого менее душевным. Иначе, России грозит навсегда остаться бытовым болотом, над которым витает дымка неприкаянной душевности.

Знающему себе цену человеку в стократ труднее отдавать себя, быть душевным, чем тому, у кого все дешево и легковесно – и его дела, и его заботы, и его время. Но, насколько эта душевность, ради которой жертвуют чем-то действительно ценным и важным, дороже. По моему мнению, в идеале человек должен высоко ценить себя, свою жизнь, свою миссию в этом мире, свое дело, свое время и все же, высоко ценя все это, изыскивать возможность отдавать частички себя другим в живом общении. Тогда дар этот будет поистине бесценным. Тогда будет достигнута подлинная гармония между человеком и обществом. (2004)

*

«Широкая душа» — очень двусмысленное выражение. Если категория широты берется в абсолютном измерении, то кто мерил души и кому дано их сравнивать? Если в относительном, то «широка» может быть душа только по отношению к своему содержанию. Но тогда «широкая душа» может означать и то, что душа слишком велика для своего содержания, и то, что ее содержание слишком мало.

У нас русских широкая душа. С этим трудно спорить. Русский гонит от себя заботы, слабо ощущает свою ответственность за что-либо, почти не знает внутреннего долга (только навязанные извне обязанности), не имеет амбиций социальных или экономических, ему не знакомы les petits bonheurs француза, он не настойчив в своих желаниях. Неудивительно, что занятия собственной персоной неспособны заполнить его душу, и он чувствует себя опустошенным, если не заполняет себя окружающими, причем независимо от их на то воли.

Плохо это или хорошо? Когда как. С одной стороны, только в России чувствуешь, что окружающие тобою по-настоящему интересуются. С другой…

Почему столь любящие праздновать итальянцы не устраивают после каждого гуляния массового побоища (по крайне мере, в наше время)? Потому что итальянец всецело занят самим собой. Ему весело, он влюблен, он красиво оделся, он показывает себя, он получает удовольствие от танцев – короче говоря, его душа полна. Вспомните описание Пасхи в «Записках из мертвого дома» Достоевского: с самого начала долгожданного праздника в душах празднующих возникает ощущение опустошенности, которое нарастает по ходу гуляний. Даже на празднике русскому скучно с самим собой, он настойчиво ищет способа заполнить пустоту в душе, найдя ли собутыльника, втянув ли кого-нибудь в драку. Гуляющему итальянцу нет до тебя дела. Русскому – есть.

На попойке немец никогда не забудет, что ему завтра на службу. Он не должен подвести коллег. Если он потеряет работу, то не сможет обеспечить свою судьбу и т.д.  Заботы, ответственность, чувство долга наполняют его, делают его замкнутым, неинтересным, «нетусовым». Русский всегда открыт для «продолжения банкета». Ни заботы, ни ответственность, ни долг не отяжеляют его – «будь что будет», «выгонят так выгонят», «как-нибудь прорвемся». Он пуст и с радостью заполнится вами за бутылкой водки.

Конечно, среди русских, как и среди любой другой нации, есть люди с поистине большой душой, которой хватает и на себя, и на ближних, и на дальних. Такие люди – соль земли. Но неспособность занять себя самим собой (т.е. не только собой лично, но и своим делом, своим долгом перед другими и т.д.) как национальная черта характера свидетельствует скорее о слабой развитости личностного начала в нашем народе. Пустота, готовность идти куда угодно и за кем угодно (другой стороной этого является неприкаянность и неукорененность в себе) может в иных обстоятельствах приводить к героическим свершениям, но само по себе это не то достоинство, которым следовало бы гордиться.

Существует и обратный порок. Например, типичный француз обычно переполнен самим собой. Своей души ему для себя мало, и он желает, чтобы и окружающие занимались им. Оттого общение между французами часто основывается на негласном компромиссе: «если ты немного позанимаешься моей персоной, я немного позанимаюсь твоей». Это тоже не очень хорошо. По-другому чем у нас, но нехорошо.

«А-ах! Была не была!» — это логика того, кому нечего терять, у кого «нет ничего за душой». Ни любимого дела, ни любимого человека, ни того, кто от тебя зависит, и потому ты ему должен… А ведь это «была не была» и считается одним из признаков широты русской души. (2005)

*

В том, что его трогает за душу, Розанов проявляет редкую наблюдательность и тонкое чутье к подбору правильного, наиболее подходящего слова. Он называет русских «задушевными». В точку! Именно, не духовные, не душевные, а «задушевные», иначе говоря, «интимные». Не устремленные к высокому, не отзывчивые и сострадательные, а всегда готовые раскрыть свою душу – со всеми ее богатствами и со всем ее говном, – и вольно и невольно показывающие свою душу – и в своей искренности и в своем вранье. У русского человека душа не полностью заросла панцирем культуры, все привлекательное в ней и все в ней отвратительное – на виду. И русскому это даже очень нравится. Он получает удовольствие, вываливая свою душу – как моллюск вываливает свое тельце из ракушки. Русская душа, как х*й, от малейшего прикосновения вылазит в з**упу (символ в розановском вкусе). Вот что такое «задушевность». Иногда от нее тошно, но совсем без нее нам, русским, еще тошнее.

Оттого общение у нас – такая захватывающая и непредсказуемая лотерея (так что приходится все время быть настороже). Обратитесь к европейцу с вежливым формальным вопросам и, будьте уверены, что получите вежливый формальный ответ. У нас в ответ на вопрос вас окатят душой. А пахнет от нее иногда амброзией, иногда ладаном, а иногда выгребной ямой – зависит от конкретной души. Душевная санитария западного общества куплена ценою «задушевности». Неожиданные открытия и откровения чужой души возможны только в душевно антисанитарном обществе. Вот чего так не хватает нам за границей. Но и от антисанитарии нашей душевной хочется порой спрятаться в какой-нибудь скафандр.

По России надо ходить в ОЗК.

P.S. Объясняю для французов: не всякий хороший сыр можно изготовить из стерилизованного молока. (2005)

*

Русский человек – человек с трещинкой. Сумеет удерживать себя в руках, и эта трещинка даже ему на пользу – через нее свежий воздух внутрь поступает; не сумеет – разъедется, разорвет его эта трещинка… (2003)

*

«Люди, которые не задаются никакою целью – … Божьи люди.» Это апофеоз русскости. Тем и значителен Розанов, что он представляет собой едва ли не единственную клеточку в русском организме, которая обрела самосознание и при этом не отторглась от этого организма в западничество. Розанов выражает то, что составляет стержень русского, но что русский не осознает и не может выразить. В этом отношении Розанов уникален.

У нас более всего любят в человеке слабость и неприспособленность. Такой неопасен. Рядом с таким и самому можно быть слабым и неприспособленным. Это обывательское стремление к безопасной заболоченности всего и вся и выразил гениально Розанов. С цветочками по кочкам, со стрекозами, с запахом тины под теплыми лучами солнца. (2005)

*

Нет человеческого качества более ненавистного русскому в других, чем самодостаточность. (2003)

*

Русский любит царя сильным, а соседа слабым. (2003)

*

Не зависть, но страх определяет нашу ненависть к богатым – страх остаться одному внизу, когда все поднимутся.

Ты на плоту, его уносит в море, а ты боишься плавать. Вообще-то плавать ты никогда не пробовал, потому и считаешь, что не умеешь. Кто-то говорит: «Давайте спрыгнем с плота и поплывем к берегу! Тогда спасемся.» «Нет!» — кричишь ты. «Тогда я поплыву один.» — «Сейчас все, кто умеет плавать, спасутся, а я останусь помирать. В одиночестве!» — думаешь ты и истерично кричишь: «Нет! Помирать, так всем вместе, миром!» И большинство на плоту думает так же, как ты, — они тоже боятся плавать, и они не позволят никому спастись. Лучше утонуть. Вместе. Всем миром.

Страх. Глубоко засевший страх быть неудачником. В одиночку. Ибо, какой же ты неудачник, если все в дерьме? Нет, только если ты один. Неуверенность в себе – страх – зависть. От зависти можно откупиться, но не от страха.

Россия – плот, на котором большинство не умеет плавать. Просто никогда не пробовали и пробовать не желают. И никому не позволят! (2003)

*

Корень многих проблем российского общества лежит в бессознательном и чаще всего безосновательном ощущении себя слабым, присущем русскому человеку. Отсюда и неприязнь к праву (боязнь не суметь исполнить безжалостную и непреклонную букву закона), и предпочтение милосердия справедливости (справедливости хотят сильные, слабым нужно снисхождение). Отсюда и нежелание ни самим браться за управление своим государством, ни кому-либо из окружающих позволять сделать это (опять-таки из страха, что «сильные» получат преимущество), и неприятие демократии (ведь не демократия, а только авторитаризм гарантируют полное равенство между сильным и слабым, пусть и за счет лишения обоих каких бы то ни было прав). Отсюда отторжение идеи свободной конкуренции (ведь она выгодна «сильным») и тяга к коллективной ответственности и уравнительному распределению. Отсюда извечное стойкое сопротивление любым реформам (вдруг «сильные» к ним адаптируются, а мы, «слабые» — нет). Отсюда ненависть к выскочкам (self-made people), неприязнь к социальным системам, где преуспеяние в каком-то деле, либо какие-то заслуги автоматически ведут к возвышению (уж лучше пусть царь кого любит, того и жалует, ведь царь может избрать и слабого, соревнование – никогда). Отсюда широко распространенное от бытового сознания до высокой культуры этическое оправдание слабого и этическое осуждение сильного. На Западе большая часть населения считает себя «сильными» (это вопрос менталитета, а не объективной реальности), у нас – «слабыми». У них сострадание к слабым – это жест сильных людей, у нас – истерическая жалость к самим себе, выражение и оправдание нашей боязни собственной слабости, наивное, детское требование, чтобы о нас «позаботились». И это беда. Общество, состоящее из индивидуумов, считающих себя «слабыми», неспособно идти вперед. Более того, оно не позволяет и не позволит идти вперед никому. Это общество тиранично (именно власть слабых возводит в культ силу – сильные способны существовать и при относительно либеральной власти). Агрессивность и упоение своей соединенной силой, своею мощью в единстве, характерные для такого общества, – обратная сторона тайных страхов его членов. Не знаю, в чем причина – в том ли, что у нас не было (пусть хоть у мизерной части населения) культа рыцарской доблести, в том ли, что мы не прошли школу Ренессанса с его самообольщением титанизма, в идеалах ли русского православия, – но русский человек буквально парализован страхом собственной слабости, неспособности к решению встающих перед ним проблем – кошмаром собственного аутсайдерства на фоне преуспевающего соседа. Общество, в котором подобный менталитет превалирует и доминирует, обречено на стагнацию, на неспособность к органичному развитию и перманентной модернизации. А значит, исторические катаклизмы для него неизбежны. Сильные в таком обществе будут либо делаться слабыми, либо уничтожаться, либо бежать в общества «возможностей» к другим сильным. И это большая, большая беда.

Представьте себе самолет, упавший в пустыне. Помощи ждать неоткуда, единственный шанс на спасение – идти в сторону ближайшего жилья. Но ты чувствуешь себя слабым. Ты боишься, что не дойдешь. Вернее, для себя ты уже заранее решил, что не дойдешь. Ты воображаешь себя рухнувшим на горячий песок, товарищи скрываются за дюнами, ужас оставленности и наступающая смерть – жуткая смерть в одиночестве. Нет! Ты не согласен никуда идти. И чтобы другие шли, тоже не согласен. Уж если всем помирать, так вместе. Так менее страшно. И если таких, как ты, окажется большинство, вы останетесь у самолета и других не пустите. Выберете себе диктатора, который наведет «порядок», заткнет глотки недовольным, велит связать порывающихся искать спасения, вселит тщетные надежды в ваши сердца. Боящимся идти скажет, что лучше никуда не ходить, жаждущим щедро раздаст последний запас воды… Так теплой компанией и сдохнете. (2004)

*

За столетия в России изобретен социальный perpetvvm mobile – рабы, охраняющие собственное рабство. Крестьянская волость XVI века, самоорганизованный мир каторги и ГУЛАГа, наше сегодняшнее общество. Неуверенность в своих силах, страх перед чужим успехом, и в результате – самозакрепощение в обмен на закрепощение соседей, отказ от возможностей для себя в обмен на гарантию невозможности подняться выше своего уровня для других. «Лучше уж прозябать вместе, чем если кто выделится. А то все повыделяются, а я не смогу – что мне тогда делать? Нет, надо либо всем миром, либо никак.» Какое удовольствие править таким народом! Только обеспечь ему всеобщность рабства, только обереги от пугающих его self-made people (по-нашему, выскочек) а там веди куда тебе заблагорассудится – хошь к теплым морям, хошь к сибирским рудникам. Главное только, чтоб «всем миром» и «по правде», т.е. чтоб если босиком, так все босиком, чтоб если холодно, так каждому холодно.

Страх жить самому по себе, страх перед своей индивидуальной судьбой, страх перед ответственностью за свою жизнь, желание укрыться в куче таких же, как ты, и не выпускать из этой кучи никого. Вот она – гарантия нашего рабства, почище всяких стражников, цепей и колючих проволок. Откажемся от индивидуальных судеб, сольем все судьбы в одну судьбу, а там… там уж что Бог положит. Так и умереть не страшно. Не страшнее, чем жить самому по себе. (2003)

*

Для русского сознания, деспотия закона страшнее личной деспотии. Первая – холодная, абстрактная, основанная на разуме (слабая легитимизация для русских!), вторая – живая, гибкая, черпающая легитимность своего произвола от Бога. От первой можно ждать лишь гарантированных прав и справедливости, от второй – милосердия. Прав желают сильные и уверенные в себе, слабым же милее именно милосердие. Даже при самом жестоком личном деспотизме остается надежда на чудо – надежда, которой при диктатуре закона не может быть по определению. И вообще нестабильность выгодна слабым – она уравнивает их с сильными, хотя бы потенциально.

*

От закона нечего ждать милости и снисхождения, а уж тем более чуда. Закон бесчеловечен и безбожен в смысле отсутствия свободы (произвола) в его исполнении. Царь – человек, да к тому же наделенный божественной харизмой. На его милость, на его снисхождение можно надеяться. Даже если его произвол, попирающий все законы, не всегда направлен во благо, даже если чаще всего направлен на зло, все равно произвол человечнее холодной формы закона. Можно ждать от царя и чуда – того, что он весь мир накормит пятью хлебами. И даже если чудес не бывает, надежда на чудо греет, не дает отчаяться.

Закон должен импонировать взрослому сыну, желающему выделиться из хозяйства отца, выстроить свою самостоятельную жизнь, разграничить права и обязанности и в рамках этого наслаждаться свободой. Он уверен в себе и ценит свои охраняемые законом права выше поблажек, возможных через нарушение закона. Младший сын, ощущающий себя неспособным к самостоятельной жизни, страшится четкой формализации отношений с отцом. Его одинаково пугают как недвусмысленно определенные обязанности, так и ясно очерченные права. Он имеет основания полагать, что в рамках жесткой системы он всегда будет в проигрыше. Он стремится к сохранению неформальных отношений и готов терпеть произвол отца, взамен надеясь на человеческое снисхождение к своим слабостям и на заботу о себе. Таким образом, закон предпочтителен для тех, кто а) желает самостоятельности, б) уверен в себе и не нуждается в снисходительности. Напротив, неформальные отношения предпочтительны для тех, кто а) боится самостоятельности с вытекающей из нее ответственностью за свою судьбу, б) не уверен в своей способности неукоснительно выполнять требования закона. Мягкая система отношений (бесправие в обмен на беззаконность, размытость прав в обмен на размытость обязанностей, произвол в обмен на безответственность) больше импонирует русскому правовому и политическому сознанию. Но надо отметить, эта система ближе и духу христианства.  (2004)

*

Русской душе непереносимо, когда человек возвышается «сам». Если он возвышен рождением, царем, политбюро и т.п., то терпеть это еще как-то можно, но если он всего добился благодаря своим способностям, своей энергии, своему труду, своим деловым качествам, то это невыносимо. Почему? Проявляется ли здесь влияние специфически русского восприятия христианства (грех не в самом возвышении, но в прилагании усилий ради его достижения (?)) или рудиментарный остаток полной подчиненности индивида общине (возвышение над общинной усредненностью равносильно изгойничеству (?))? Не знаю. Знаю только, что способность кого-то одного своими силами добиться успеха и тем самым подняться над средним уровнем режет глаз и вызывает не просто зависть (зависть была бы психологически объяснима), но ненависть и полное отторжение. Это факт. И этот факт делает проблематичным развитие капитализма в России. Капитализм делается в основном теми, кого называют “self-made men”, т.е. самостоятельно, самочинно, самовольно [в переводе на наш язык, никого не спросившись, не по приказу и без разрешения] возвысившимися, а у нас и народ, и власть видят в подобном самовольстве и независимости угрозу себе, угрозу порядку, а следовательно – преступление.

*

Беспокоящее ощущение собственного отставания и неуспеяния, страх сделаться аутсайдером в обновляющейся жизни, восприятие увеличившейся социальной мобильности как хаоса и распада – вот откуда взялась социальная поддержка реакционной политики Александра III и на самом верху, и в самом низу. Россия не была готова к капитализму морально. Хотели иметь товары, но не желали видеть дым из труб, матерящихся рабочих и обогатившихся шустриков, даже своими вишневыми садами по уму заняться не желали. Так не бывает. Я уж не говорю про крестьян, которых как в прорубь бросили. Не захотели люди бегать «в ногу со временем», думали спрятаться от него, прильнув к родной почве, надеялись перехитрить историю. Не вышло. Время потащило Россию за вихор. Через 1905, через 1917, через 1937, через 1991… (2004)

*

Русская сельская община – типичный пример союза власти со слабыми против сильных. Для власти община решала задачу максимизации дохода (круговая порука: безнадежные недоимки слабых покрываются сильными) и повышения управляемости (покорные и безынициативные слабые сами заинтересованы в ослаблении порыва беспокойных и потенциально мятежных сильных). Для слабых община создавала условия, когда сильные не имели над ними никаких конкурентных преимуществ и при этом, будучи лишенными возможности выхода из общины, должны были нести на своих плечах отнюдь не всегда добровольное бремя помощи слабым.

Удобное для власти и уютно-теплое для большинства подданных учреждение имело ряд существенных недостатков. Во-первых, максимизируя доход государства на данном уровне экономического развития, оно препятствовало дальнейшему развитию, т.к. начисто лишало мотивации основной двигатель прогресса – сильных. Во-вторых, оно поощряло людей к тому, чтобы быть не сильными, а слабыми, тем самым, формируя общество, в котором большинство обладает менталитетом «слабых». В-третьих, акцент на коллективную ответственность начисто лишал народ (как слабых, так и сильных) чувства ответственности личной. Отсюда и пороки – лень, пьянство, необязательность и т.п. Причем, я не упоминаю здесь такие пороки, как безынициативность, неорганизованность, склонность к патернализму, которые могут быть скорее отнесены к последствиям крепостного права, чем к плодам общинного устройства.

Короче говоря, создавая государство для слабых и послушных, власть делает это государство заведомо неспособным к органичной модернизации. Судьба такого государства – постоянное и тщетное (в долгосрочной перспективе) перенапряжение сил в борьбе с собственной отсталостью. Такова плата за ослабление тех, в чьих силах и интересах было бы вести государство вперед. (2004)

*

На протяжении веков русское православие декларировало отказ от собственной воли в качестве едва ли не основной христианской добродетели. Через духовных наставников и мирскую иерархию воля человека делегировалась наверх и сосредотачивалась как воля народа в лице царя, который принимал волю от Бога и делал ее волей народа. По крайней мере, так должно было быть в идеале. Но вместе с волей делегируется и ответственность. Таким образом, на протяжении веков русский народ привыкал жить чужой волей и без ответственности за свою судьбу. Не потому ли, обретая волю он либо теряется и не знает, что с ней делать, либо пускается в не знающий границ разгул. Не потому ли русский человек категорически отказывается принимать ответственность за свою судьбу и судьбу своей страны. Не потому ли по-прежнему собственная воля подсознательно воспринимается как нечто греховное, а ответственность – как некоторая (неестественная) повинность. Не потому ли русский народ готов прощать власти любое насилие над своей волей, лишь бы она брала на себя всю за нее ответственность. В 1917 крестьяне мстили бывшим привилегированным классам не только за века крепостного права, но и за то (возможно, как раз в первую очередь за то), что в 1861 «отцы родные помещики» и «христьянский царь-батюшка» бросили их на произвол судьбы, иначе говоря, всучили им волю, оглоушили ответственностью и умыли руки. Они мстили не только как бывшие рабы бывшим господам, не только как бедные богатым, но и как дети, изгнанные из дома, предателям-родителям.

«Лучше утопите, только не выгоняйте из дому!» — молила собака. Таков архетип русского патернализма. Изживать его придется долго. (2004)

*

Больше всего ненавидят богатых, вышедших из социально близкой среды, ибо они разрушают мифы о том, что «среда заела», «родившись там, где я родился, и тогда, когда я родился, я был заведомо лишен шансов на успех», «в том, что я неудачник, виновато общество (власть, реформаторы, консерваторы, система)» и т.п. Self-made people разрушают счастливое неведение собственной вины в собственной судьбе, лишают слабых психически разгружающей возможности валить все на других, делаются ходячим укором никчемности своих не преуспевших собратьев. Те, кто богат по принадлежности к иному сословию или по царской милости, не вызывают столь сильной ненависти, ибо «им просто сильно повезло», а слепое везение не вызывает у слабых психологического дискомфорта. [К тому же, везение может быть и от Бога, а труд ради достижения земных благ – это уж точно от лукавого.] По крайней мере у нас это так. (2004)

*

Я за становление капитализма в России, ибо капитализм вынуждает людей быть сильными. По мне, сильная Россия – это Россия сильных. Сильное государство слабых людей – колосс на глиняных стопах.

Но когда капитализм сложится в России, я буду яростно против него, ибо, делая людей сильными, капитализм требует за это дорогую цену – он делает людей узкими, мелочными и бездушными.

Я за сильных и против слабых, когда слабые мешают сильным идти вперед, но я против сильных, когда марш делается для них самоцелью. Но для начала главное – сдвинуться с места, перестать быть нарколечебнецей, в которой наркоманы сами выбирают главврача, сами назначают себе лечение. Лечебница должна быть подчинена интересам меньшинства, желающего вылечиться, а не потакать слабостям безвольного большинства. (2004)

*

Русский человек под порядком обычно понимает беспрекословное послушание власти, порядок же как некий свод нормативных правил поведения он презирает. Поэтому у нас столь беспорядочные сторонники порядка.

Консервативный англичанин, будучи уверенным, что в соответствии с порядком, яйцо следует разбивать с тупой стороны, будет разбивать его именно таким образом, даже если его за это посадят в кипяток и будут варить вместе с яйцом. Консервативный русский будет разбивать яйцо так, как повелит ему власть, даже если она повелит ему разбивать яйцо о лоб его покойной матери. (2004)

*

Особенность национального характера: русскому гораздо легче отказаться от своего права, чем признать право за другим. (1998)

*

То, что на Западе не более чем экзерсисы блудливого ума, мы, русские, простодушно стремимся тут же реализовать на практике. То, что для них просто словоблудие и пустопорожние споры, для нас – руководство к действию. Отсюда наши революции. (1999)

*

Мы слишком хорошо умеем объяснять себе, за что страдают другие. Почему и чем они не такие как мы, и почему их беда нас не коснется. Потом другие так же объясняют себе, почему мы не такие как они. Нас всегда съедают по кусочкам. И татары, и большевики, и тираны… Почему мы не видим в другом себя? Почему у русских так слаба солидарность? (2006)

*

Что такое интеллигенция? Существует ли она вообще? Ответу на эти вопросы равносилен ответ на вопрос: в чем миссия интеллигенции?

Обладаем ли мы древнегреческой культурой? Нет. У нас есть только часть ее текстов. И даже если бы ее тексты дошли до нас полностью, все равно мы ею не обладали бы. Ведь тексты и другие «памятники» культуры представляют собой всего лишь ее «жесткую» составляющую, которая скорее сосуд духа, чем сам дух. Дух же культуры передается через ее «мягкую» составляющую – через предание, которое переходит от поколения к поколению культурных людей в личном общении, как благодать в рукоположении. Именно в сохранении предания русской культуры вижу я миссию интеллигенции. И именно поэтому я не считаю интеллигентом себя, познавшего культуру – и европейскую, и русскую – только через «жесткий» ее компонент, вынужденного наполнять этот сосуд от своих скудных запасов и не передавшего дух культуры дальше, в будущие поколения. Я не звено в культурном предании, ergo не интеллигент.

Исполняет ли интеллигенция свое призвание? До поколения «последних великих» (Лихачев, Лотман, Аверинцев и др.) исполняла. Еще старшее поколение наших нынешних интеллектуалов получило «рукоположение». Что дальше? Кажется, наметился разрыв в традиции, на арену выходит поколение интеллектуалов, не воспринявших рукоположения (хотя и активно апеллирующих к «великой русской культуре»).

А ведь именно живость предания в интеллигенции и интеллигентности придавала нашей культуре ту крупицу соли, которая выгодно отличала ее от культуры западноевропейской, в которой уже давно каждое поколение начинает с нуля, отталкиваясь от веры и ценностей поколения предыдущего, тем самым сводя культуру к ее «жесткому» компоненту (живее ли сегодня французская классика, чем древнегреческая?). Мы все ищем себе глобальных достоинств: «народ-богоносец», «подлинно духовный народ», «душевный русский человек» и т.п. Это все полный бред. Но Business Strategy знает, что часто совсем маленькое конкурентное преимущество может приводить к значительному превосходству на уровне результата. Вот именно так живость культурного предания – мелочь, казалось бы – до недавнего времени делало современную русскую культуру и культурную жизнь явлением качественно отличным – и весьма ощутимо отличным – от современных западных культур и культурной жизни. Именно по тому, сохранится ли это маленькое преимущество с большими последствиями, можно будет судить, существует ли у нас еще интеллигенция.

И не надо «лечить» народ. Не надо требовать от власти «защищать» культуру. Не надо сыпать проклятьями в адрес «бездуховности». Просто сумейте воспроизвести себя – этого будет вполне достаточно. Но, подозреваю, именно от ощущения собственного бесплодия такая истерика.

Колено священников вымирает.

[Как удивительно, интеллигенция как феномен пережила революцию, красный террор, сталинские лагеря, удушение идеологизированным государством, но рассыпалась от столкновения с «миром наживы». Во-первых, деньги как мерило успеха и, во-вторых, сама экономическая самостоятельность, т.е. необходимость эти деньги зарабатывать, прикончили русскую интеллигенцию. Кто не растлился, тот помер с голоду. Неужели капитализм и интеллигентность несовместимы? Или мы не создали свою Касталию? Или интеллигенты оказались хлипкими? – 2016] (2006)

*

NM – типичный человек Ренессанса. Утром он при дворе герцога, за обедом отравляет ядом своего врага, после обеда в мастерской художника восхищается искусством, за ужином с другом беседует о Платоне. Чувство прекрасного и нравственное чувство существуют в его сознании параллельно, т.е. нигде не пересекаясь. Его самоутверждение равносильно отрицанию других – невинному, по-детски наивному отрицанию. Он светел языческой полнотой и беспроблемностью жизни, и его христианство отдает язычеством. Короче, Machiavelli был бы доволен. (2004)

*

Есть высшая логика в канонизации Александра Невского. Казалось бы, были на Руси князья, чьи военные, политические, просветительские и даже религиозные заслуги были гораздо значительнее (например, Ярослав Мудрый). И все же…

В 1241 году т.н. «прогерманская» партия в Пскове призывает в город немецкую администрацию. Это «предательство» необъяснимо, если забыть о предшествовавших ему событиях. За несколько предшествовавших ему лет русско-варяжская военно-политическая администрация (князья-бояре-дружина) показала свою полную несостоятельность в деле защиты русского народа от монгольских грабителей-завоевателей. Псков – средневековая республика, обычно прибегавшая в случае опасности к платным услугам князей с их войсками, — по-видимому, решил попытать счастья, передав (некоторые скажут, предав) заботу о своей безопасности представителям цивилизации каменных замков, рыцарей и орденов – цивилизации, которая, между прочим, сумела устоять перед натиском монгольских орд. В том же году Александр берет Псков и вешает «изменников». На следующий год он разбивает коалиционные силы нескольких немецких городов. Спустя еще три года он, обезопасив западные рубежи, отправляется на поклон в Орду.

Кн. Александр Ярославович жил и правил в исторический, критический, катастрофический, переломный момент в судьбе России. По крайней мере, у северо-западной области, а может, и у всей Руси был выбор между татаро-монгольским игом и политической зависимостью от Европы. Не вызывает сомнений, что второе, как и первое, было бы явлением временным, ибо невозможно себе представить долгосрочную, тем более, вечную политическую зависимость столь многочисленного и богатого ресурсами, как материальными, так и духовными, народа, к тому же, проживающего на огромной территории. Однако, цивилизационные последствия вышеуказанного выбора неисчислимы.

Под монголами Русь не сохранила ни исконных славянских политических традиций (например, веча), ни элементов византийской административной системы. Политические, социальные и экономические основы русского государства любого периода после Ига имеют татарские корни. Культурная изоляция от христианского мира, с одной стороны, позволила сохраниться многим самобытным культурным формам (часть из которых вполне самоценна и плодотворна, другая же была бы неконкурентоспособной в условиях открытости), с другой, оторвала Русь от Европы в период бурного экономического, политического и культурного развития последней. Наконец, существование на no man’s land между Востоком и Западом, в условиях не только военно-политической, но и цивилизационной враждебности на всех границах не могло не сказаться на менталитете русских.

Даже сейчас трудно дать справедливую оценку выбору, сделанному кн. Александром. С точек зрения экономической и культурной, ориентация на Европу кажется более предпочтительной. С точки зрения политической, за и против уравновешивают друг друга. Зато с точки зрения церковной, выбор в пользу совершенно чуждых конфессионально монголов был значительно безопаснее угрозы русскому православию, исходившему от конфессионально близких европейских «конкурентов». И Александр Ярославович решил в пользу двух веков татаро-монгольского ига, тем самым, с одной стороны, обрекая свой народ на беспросветную череду набегов, разграблений, избиений, но с другой стороны, не только спасая самобытное православие, но делая православную церковь стержнем возрождающегося самосознания. Поэтому он и стал преп. Александром Невским, в то время как его исторический антагонист Петр Великий – «царем-антихристом».

И все же, сколь парадоксальна наша история! Петр, именно Петр, с переменным успехом боровшийся за то, что было некогда отвергнуто Александром (т.е. за то, чтобы Россия была частью Европы), перенес останки этого святого в новую столицу и возвел его культ на поистине имперский уровень. На самом деле, кн. Александр Ярославович – ключевая в истории России фигура. Про него, как и про Петра, можно говорить «до него» и «после него». За семь веков, прошедших с его смерти, мало что случилось, про что нельзя было бы сказать: без Александра это могло бы быть по-другому. Но он не только ключевая историческая фигура, он – архетип политического деятеля России от монгольского нашествия и до наших дней. Его следование конфессиональной целесообразности в ущерб целесообразности экономической, культурной и даже политической задало образец поведения для всех последующих русских правителей, включая Ленина с его партией вместо церкви. Поэтому Александр Невский как никто заслужил право именоваться «святым Земли Русской». По сути, он – родитель той страны, в которой мы живем.

*

Петра Великого и Александра Невского объединяют их войны с европейскими нациями. Но если первый воевал, пытаясь прорваться в Европу, второй вел арьергардные бои, уходя из нее. Тут отличие больше сходства. (2004)

*

В XIX веке Запад сумел психологически принять проблемность социального бытия и развития – в принципе возможно решение любой проблемы, но не свобода от проблем вообще. Эволюция общества проблемно-диалектична. Мы в России так и не утратили иллюзии о возможности существования беспроблемного общества. Поэтому мы не желаем размениваться на труды по относительному улучшению своего бытия, и западный путь перехода от одной проблемы к другой вот уже на протяжение полутора столетий вызывает в нас только презрение, да злорадное предчувствие его (Запада) загнивания. Поэтому и отношение к проблемам у нас разное. Для них обнаружить у себя новую проблему – самое обычное дело. Они привыкли решать проблемы и не сомневаются в своих силах решить любую проблему, если не сейчас, то в будущем. Для нас проблема – признак сущностной порочности данной действительности. Свои проблемы мы пытаемся распихать по щелям так, чтобы не торчали. Мы лжем самим себе и миру, что у нас проблем нет, либо, как дети малые, ждем, когда же наконец они сами собой рассосутся. Так или иначе, а проблемы свои мы решать не хотим. А следовательно, мы – общество недиалектичное, статичное, неспособное к развитию, зато способное на никакой действительностью не сдерживаемую мечту, чем и знаменита наша культура и чем печально знаменита наша история. (2005)

*

«Сильная Россия сильных людей!» — вот каким должен был бы быть лозунг либеральной оппозиции авторитарной власти и патерналистской идеологии. Либеральные ценности, демократия, права человека – все это buzz-words, непонятные и не находящие отклика в русской душе. Но все это придет с сильным человеком – он сумеет отстоять свои права, добиться справедливости, заставить власть считаться со своей волей. Через упорный труд, через бескомпромиссную борьбу, через потребность в свободе, через готовность нести бремя ответственности утвердится его чувство собственного достоинства, которое более никому не будет дозволено игнорировать. Вот единственная идея, которая способна противостоять химере о том, что слабые, никчемные, ленивые умом, неуверенные в себе, бегущие от ответственности, способны, сбившись в кучу, образовать сильный народ. Воспитание сильного духом человека – вот первый шаг к спасению России. Но разве не этим озабочена нынешняя власть, вводя в школах НВП, уроки патриотизма и т.п.?

Тема для школьного сочинения: «Образ сильного человека в стихотворении А.С.Пушкина «Анчар»». Он самоотвержен, беззаветно предан, бескорыстен. Он преодолевает все препятствия. Любой ценой, даже ценою собственной жизни, исполняет он свой долг, выполняет порученное дело. Он силен, как силен каждый, кто не ценит свою жизнь (а с нею и чужие). Ничто не остановит его. Его подвиг дает в руки смертельное оружие для покорения внешних врагов. Таким людьми крепко государство! – Он раб.

Ой, такими ли?

Только деспотия может позволить себе роскошь затыкать бреши телами миллионов рабов – в этом ее сила. Но лишь в стране рабов могут возникать такие зияющие бреши. Да, сильный человек ценит свою жизнь и готов ею жертвовать лишь в случае крайней необходимости. Да, сильному человеку небезразлично благополучие его детей, и в этом он уязвим. Сильный человек – плохой верноподданный. Зато он – прекрасный гражданин. Его интересы едины с интересами его страны, ведь благополучие его детей едино с благополучием его Родины. Сильный человек понимает это. Никакой власти не позволит он губить своею бездарностью или непорядочностью его страну. Никакому государству не позволит он этого себе не позволить. И он может ошибаться, но в государстве сильных людей трещины редко вырастают в зияющие дыры, требующие кровавых человеческих жертв для умиротворения рвущихся из них демонов.

Сильный человек уважает себя, и в этом заключена принципиальная возможность его уважения к другим. Это раб, выслуживаясь перед господином, лезет по головам других рабов. Это раб рад унижению своего собрата. Это раба можно заставить выпороть другого раба, и он сочтет это своим возвышением. Это раб панически боится успеха своего соседа и всячески ему препятствует. Думаете, слабый поможет слабому стать сильным? Да он скорее удавится, чем позволит другому слабому стать хоть чуть-чуть сильнее себя самого, себя слабого. И лишь сильные, когда они разумны, видят в слабости слабых угрозу благополучию своей страны, а, следовательно, и своему благополучию, и всеми силами стараются помочь слабым перестать быть слабыми.

Но что ограничит безграничность стремления сильного к усилению и господству? Разум и опыт. Разум без опыта бессилен, а опыт без разума бесполезен. Неограниченная воля к власти ввергает общество в хаос, и это приучает сильного человека к дисциплине и самоограничению – ради его собственных же интересов. Кроме того, в обществе сильных у тирании мало шансов. Большинство исторических срывов связано именно со вхождением в политическую жизнь слабых с их иррациональностью, недальновидным эгоизмом, безответственностью и продажностью. Успешное государство, органично, путем проб и ошибок сложившееся на разумных основаниях (а не водруженное на них искусственно), умеряет порывы сильных людей и направляет их соперничество в русло созидания. Конечно, не обходится без эксцессов и проблем, но в том и сила общества сильных, что оно способно к их преодолению, к органичной и непрерывной модернизации. Общество слабых, сколько бы они не сбивались в монолит, инертно и плохо приспособлено к модернизации. Оно жизнеспособно, покуда еще возможно за счет бесшабашных штыковых атак компенсировать свою отсталость и безалаберность недисциплинированной власти. Но рано или поздно и этот ресурс перестает покрывать издержки рабства.

Приди, сильный человек! (2005)

*

Ничего не могу с собой поделать – всякий раз, как сижу в очереди ко врачу, начинаю жаждать «твердой руки». Какая-то принципиальная невозможность организовать прием пациентов имманентно присуща всем нашим лечебным заведениям – от простых районных поликлиник до самых элитных, от человеческих до ветеринарных. Просто проклятие какое-то! С болезнями тяжелыми справляться могут (allegedly), а с элементарной организацией приема – нет. В этом – вся Россия. И очереди у нас «живые», даже если по записи. Живые – значит пускающие боковые побеги, раздваивающиеся, расстраивающиеся так, что уже неясно, где у них основной ствол. Как неспособны у нас администрации заведений организовать очередь, так же неспособны у нас люди самоорганизовываться в очереди. Отсюда стресс, конфликты, озлобленность, априорное недоверие друг к другу – иначе говоря, коренные болезни русского общества. Бестолковщина, нахальство и неуважение к другим, смешанные в разных пропорциях, образуют архетип нашей очереди. И тогда так хочется, чтобы наконец появился человек с резиновой дубинкой и расставил всех по своим местам…

Тот, кто сможет организовать у нас хоть одну «правильную» очередь, в которой человек будет ощущать себя комфортно и не в конфронтации со всем миром, сможет и реформировать Россию, тем самым, дав ей будущее. (2005)

*

Хамство – это когда «хорошо-нехорошо», «красиво-некрасиво» замещается на «дадут за это по шее или не дадут». Культура как элемент самодисциплины исчезает, происходит регрессия к дисциплине, навязываемой извне. При этом внешнее насилие становится действительно необходимым фактором предотвращения социального хаоса и в конце концов осознается в качестве такового. Хамство неизменно приводит к тирании.

Когда хамство становится социально значимым явлением? Думаю, при массовом переходе от крестьянского быта к городской культуре есть возможность провала, когда городская культура не успевает переварить, ассимилировать новых пришельцев, которые оказываются в вакууме бескультурья. У нас после 1917 года хамство пожрало культуру. Сталинизм потому и победил, что обескультуренное общество инстинктивно ощущало потребность в его методах. Преодолеть сталинизм окончательно означало бы для нас преодолеть хамство и вернуться, т.е. продвинуться вперед к сдерживанию хаоса средствами внутренней культуры людей. В противном случае, любое послабление внешней дисциплины будет приводить в обществе к деструктивным тенденциям, и следовательно, к тоске по скрепляющей и упорядочивающей общество тирании.

Очень пагубная ложь, присущая русской мысли, сводит понятие культуры только к «высокой» культуре, вытесняя повседневную внутреннюю дисциплинированность в область незначительного, малоценного, «недуховного», почти пошлого. Высокими идеалами легко оправдывать неспособность и нежелание обуздывать себя в обыденной жизни – каждый день, каждый час, каждую минуту. А то, с чем не могут в себе справиться, обычно объявляют своим достоинством, и выстраивают под это свое мировоззрение. На самом деле, для стабильного развития общества «низкая» культура важна едва ли не больше, чем «высокая».

P.S. Булгакову, чтобы справиться с хамством, понадобился сам Сатана. (2006)

*

Русские умеют ценить мечту – как итальянцы оперу, а французы вино. Русская прекрасная мечта всегда такова, что рядом с нею вопрос «как» выглядит кощунственным. Только безумец или глупый иностранец, вдохновившись нашей мечтой, будет искать, с чего начать ее воплощение. Русская мечта не предполагает деятельного воплощения, зато она предполагает веру в чудо – как минимум, бессознательную. Мечту следует созерцать, ею следует наслаждаться эстетически. Наконец, она освящает собою бездействие и при этом дает моральное право презирать и шельмовать мелочную возню других. (2006)

*

Красивая, «возвышенная» ложь – страшное насилие, ибо, отвергая ее, хоть и понимаешь ясно, что она ложь, а все же ощущаешь себя низким, думаешь: а ведь человек возвышенный, быть может, в нее и поверил бы, ты же низок, прозаичен, подл, ибо нашел в себе силы ее разоблачить. Нет, что ни говори, красивая ложь – худшая из тираний, и есть хитрецы, которые ловко это используют.

«Я, может, и заблуждаюсь, но зато как возвышенно! А ты правдив, но как подло правдив!» Такое боится услышать терроризируемый красивой ложью. Этим гордится обманывающий себя.

Становится ли ложь правдой оттого что красива? Нет. Чем тогда является служение такой «красоте»? Служением чему-то другому, скрытому за ней. Происходит подмена критерия: по красоте оценивается то, чему единственное мерило – истина. Но красота здесь совсем не синоним истины. (2006)

*

Русские склонны видеть в убеждениях человека прежде всего не его способность тем или иным образом постигать реальность, а отражение его души, его веры (примат веры над реальностью). Отсюда и происходит возможность «тирании красивой лжи». Человек рассуждает о других и ожидает, что другие будут рассуждать о нем, следующим образом: Х, конечно, заблуждается, но какое благородное это заблуждение, какая светлая душа себя в этом заблуждении проявляет, или Х, конечно, прав, но каким низким и циничным надо быть, чтобы увидеть, распознать и выговорить такую истину, какую подлую душу надо для этого иметь.

Когда вера ценится выше, чем истина, – в идеале-то им следует совпадать – создаются условия как для опоэтизирования мира, так и для мощнейшего морального террора. Вообще, осознанное противопоставление веры и реальности есть явление духовно болезненное. Заметим, изначальное христианство верило скорее в продолжение реальности за границы видимости, чем в отрицание реальности. (2006)

*

Читая Б. Успенского. Десятью томами научного дискурса не описать того, что выражает один символ. Головной убор среднеазиатской работы, пожалованный татарским ханом, с приделанным позднее крестом и с присочиненной позднее легендой о византийском происхождении, получивший имя «Шапки Мономаха» – не только главная инсигния, но квинтэссенция русской государственности. (2005)

*

Для русской культуры, для русского этоса характерно придание высокой ценности безосновательной вере, причем чем безосновательнее вера, тем ценнее она. Но вместе с тем, почти столь же присуще русскому характеру и безосновательное недоверие. Выходит, что не вера или недоверие сами по себе, а именно их безосновательность придает особенную ценность жизненной позиции человека. Безосновательность – это не-основанность на чем-то. На чем? В русском сознании ценна та установка, что пренебрегает анализом реальных фактов, логикой, здравым смыслом. Все из вышеперечисленного обладает для русского негативными коннотациями. Но ради чего отрицание всего этого? Ради стабильности и несомненности общей мировоззренческой позиции, которая абсолютна и обладает более высокой онтологической ценностью, нежели реальность, ее связи и ее логика (раньше эти позиции были укоренены в традиционалистском укладе, сегодня они насаждаются пропагандой). Демонстрируя свою безосновательную веру или недоверие, русский человек ожидает одобрения окружающих за свой иррациональный энтузиазм (будучи обоснован, энтузиазм теряет в ценности). Замечу, что речь здесь не идет о вере в Бога. Структуры религиозной веры и смирения переносятся на выражение своего полного и непоколебимого конформизма с постулатами общественного сознания, причем постулаты могут радикально меняться, а восторженная вера в постулаты остается незыблемой. Я бы назвал это ритуальным отказом от индивидуальности, и этот отказ высоко котируется в нашей системе ценностей.

Русские верят, что сила духа проявляется не столько в преодолении проблем, сколько в способности верить, игнорируя проблемы. (2006)

*

В последнее время главным атрибутом русского «патриотизма» стала вера, причем, чем слепее она, тем «патриотичнее». «Я верю в победу нашей национальной сборной по футболу на Чемпионате Европы! Верю!» — вдохновенно восклицает юноша по телевизору и оглядывается по сторонам, ожидая всеобщего одобрения. Я вот, например, считаю, что крестьяне, запасающие дрова на зиму, – плохие патриоты: нет у них веры в то, что в России зимы теплые. Главное, что это своеобразное «оправдание верой» позволяет ощущать себя патриотом, ничего на деле не предпринимая. Ну как если бы хорошим матросом считался тот, кто в шторм на корабле с пробоиной верит, что корабль все равно не утонет, а не тот, кто борется с течью.

Наигранный блеск в глазах – это, конечно, хорошо, но мне милее искренняя озабоченность.

И еще. Пресловутый «американский оптимизм» дает американцу энергию трудиться и сражаться, даже когда шансов на успех практически нет. Русский оптимизм заключается в комфортной вере, что все и так хорошо, что все и так «обойдется»; он уничтожает мотивацию, делает бессильным наше усилие. Вреден нам оптимизм. (2004)

*

Чем объяснить то зомбирующее воздействие, что оказывает на россиян телевидение? Все очень просто. Кто не верит ближнему, вынужден верить дальнему – ведь надо же кому-то верить. (2005)

*

Одни говорят, русский человек наивный и доверчивый, другие – упрямый и подозрительный. Кто прав?

Русский человек не верит «вот этому», конкретному человеку, но верит «всем»; он верит «своим» больше, чем «чужим», хотя иногда из вольнодумства и утверждает обратное; он доверяет своим собратьям больше, чем начальству, но самому высокому начальству (которого никогда не видел) доверяет больше, чем своим собратьям; часто он доверяет больше тем, кого не знает, чем тем, кого знает, посторонним больше, чем родственникам и соседям; но главное, он легко верит в то, что укладывается в матрицу его мировоззрения, и ни за что не позволит себя убедить в том, что не может с легкостью классифицировать, а еще, он легче верит в невероятное, чем в очевидное, ибо в одеяние очевидности часто облекают ложь, а кому же придет в голову рядить обман в невероятное, поэтому между красивым и правдоподобным он неизменно выбирает красивое; и последнее, между тем, что требует его вмешательства, и тем, что обещает покой, он неизменно верит в то, что не призывает к деятельности. А вообще-то, во что верит русский человек, как и почему – это загадка загадок, и возможно, я совсем даже и не приблизился к ее разрешению. (2004)

*

Чем отличается самоуважение от гонора? Гонор – это «я достойный человек, поэтому все мне должны». Самоуважение – это «я достойный человек, поэтому я должен». Я слишком себя уважаю, чтобы врать и изворачиваться, чтобы плевать моему врагу в компот, чтобы плохо делать свое дело, чтобы продавать свои убеждения за бутылку водки. С этим – прав был Пушкин – у нас на Руси плохо. А ведь именно самоуважение гражданина придает прочность всему зданию общества – как хороший обжиг кирпича. (2005)

*

Буржуа – это мещанин, осознавший, что невзгоды не пересидеть дома. Наш мещанин тем и убог, потому и презираем, что смотрит сквозь щелку в ставнях на пожар у соседа, надеясь, что до него огонь не дойдет. Мещанин – это социальное безволие и социальная безответственность. Он – порождение власти, искони считавшей бунтом любое самодеятельное объединение ради решения каких-то общих проблем. Отсюда и мещанский дух: отхватить кусочек, затащить его в норку и затаиться. Если есть общая проблема, то она решается не совместно, а каждым по отдельности, причем, вместо солидарности буржуа, у мещан – внутривидовая конкуренция. Власть повелела снести половину домов: буржуа будут солидарно бороться, мещанин побежит давать чиновнику взятку, чтобы снесли дом не его, а соседа. Буржуа – это мещанин, осознавший себя классом и готовый бороться за свое благополучие, за свои права. Он стремится установить свой порядок. Мещанин же юлит и шустрит в рамках порядка, навязанного ему извне. Поэтому буржуа, при всех своих недостатках, способен создать стабильное гражданское и правовое общество, динамичную экономику. У мещанина же все недостатки буржуа (и эгоизм, и вещизм, и вульгарность, и бездуховность), но без его достоинств. Основа и буржуазности, и мещанства – дом, но буржуа стремится распространить благоустроенность своего дома на все общество, мещанин же баррикадируется в своем жилище от окружающей его неустроенности. Культ уюта vs. культ островка уюта. (2004)

*

Level play ground (иначе говоря, единый закон для всех) способствует созданию сплоченного класса предпринимателей с большим объемом совпадающих интересов. Система, при которой некто (например, власть) выбирает, кому дать много, а кому ничего не дать, развращает и разобщает бизнесменов – каждый выживает сам по себе. Это очень удобно, если учесть, что сплоченный класс предпринимателей – главная угроза патернализму и деспотизму государственной власти. Выражаясь фигурально, паромщик более всех не заинтересован в строительстве моста. Пока он способен этому строительству препятствовать, он – неограниченный господин над всеми, кому надо через реку переправляться. И именно эту власть использует он, дабы не допустить строительства. Надо ли удивляться, что мост так никогда и не построят. Надо ли удивляться, что со временем все меньше и меньше людей будут заниматься делами, связанными с переправой через реку.

Чисто русский феномен – предприниматель-поденщик: каждый день вынужден он идти на поклон (пусть не к работодателю, но к «возможность-работать-дателю»), вечером каждого дня он не уверен, будет ли у него завтра работа (бизнес). Этот феномен объясняет очень многое как в специфике нашего бизнеса, так и в характере нашего экономического развития. Предприниматель-поденщик вырос на месте среднего класса и заменяет нам его.

Вообще, положение русского бизнесмена напоминает мне – простите за неполиткорректность – положение еврея в средневековом европейском городе. Его терпят, пока а) предполагаемые выгоды от его деятельности в будущем превышают выгоду от единовременного отнятия его имущества; б) он не претендует на политическое влияние, соразмерное его экономическому весу; в) терпимость власти по отношению к нему не вызывает чрезмерного возмущения народа; г) к власти не приходит иррационально мыслящий правитель с предрассудками. Если хотя бы одно из этих условий не соблюдается, бедолага будет ограблен и в лучшем случае вышвырнут за городские стены. Только боюсь, русские предприниматели так в течение целых двадцати веков не протянут.

Еще наши отношения собственности напоминают мне один древнеримский обычай. Беглый раб получал убежище в одном из храмов, делаясь его служителем, если убивал предыдущего раба-служителя. И с момента «вступления в должность» он, естественно, сам становился мишенью для будущих соискателей. Веселенькая была у него, наверное, жизнь. Прямо как у наших чиновников и олигархов. Знают они, что их не пощадят – сами они не щадили.

Получается, как и хотели, возвращение к своим корням. Передельная община. Каждые восемь лет – новый раздел имущества. Только такая система крайне нестабильна. Те, кто «поделил» предыдущих, испытывает соблазн не дать «поделить» себя последующим. Для этого необходим выход из системы, возможно дальше насильственным путем. (2004)

*

Читая П. Бурдье.

1861 и 1991 – моменты смены козырей в российском социальном пространстве, 1881 и 2000 – моменты насильственного перераспределения новых козырей в пользу старых элит, пострадавших от смены козыря. Но смена козыря есть смена логики поля, смена implied winning strategy, каждая же элита есть носитель определенной логики и стратегии. Новый козырь – новая логика, старая элита – старая логика, поэтому перераспределение козырей не может остаться единичным мероприятием. Чтобы поддерживать старую элиту в новом поле, не давая ей разложиться на перебежчиков (в новую элиту) и аутсайдеров-неудачников, отъем капитала у способной его производить и приращивать новой элиты должен быть регулярным, систематическим явлением. Это ставит перед наиболее активной и успешной при новом порядке вещей частью общества вопрос о смене политической власти. Так в 1881 году содержится семя 1917. (2006)

*

Сама возможность самостоятельного, самовольного, «несанкционированного» возвышения, которую предоставляет капитализм любому способному и желающему трудиться человеку, для автократии страшнее революции. Эта возможность кощунственна, она посягает на то, что авторитаризм полагает своим священным правом и одновременно священной обязанностью: различать «хороших» и «плохих», награждать первых и карать последних. (Если бы власть «казнить и миловать» воспринималась самими русскими царями как чистый произвол, пусть даже и санкционированный свыше, а не как их долг перед Господом, адаптация их правления к капитализму прошла бы значительно более гладко. На многие необходимые компромиссы они не считали себя в праве идти именно вследствие понимания своего долга перед Всевышним). То, что «плохие», т.е. не соответствующие культивируемым представлениям о добродетели (таким как, например, абсолютная преданность власти, беззаветное служение царю и Отечеству, etc.) люди, могли достигать высот благосостояния и экономического могущества за счет только лишь исполнения правил капиталистической игры, казалось прямым вызовом автократии и живущему по принципам автократии общества. Не вмешиваться означало бы для царской власти позволять подрывать основы самодержавного государства (в первую очередь – моральные). Уже при Александре III концессии стали распределяться не на принципах максимизации экономической выгоды для государства, а так, чтобы они доставались «хорошим», «правильным» людям, т.е. «верным слугам Государя», «истинным патриотам», «настоящим православным». Но совмещение ориентированного на эффективность капитализма и морально-патерналистского самодержавия оказалось задачей сродни решению квадратуры круга. Неэкономически, иррационально мотивированная экономическая политика породила в царствование Александра III, и особенно, при его сыне Николае II всепоглощающую коррупцию в верхушке власти и нездоровые отношения во всей хозяйственной жизни страны. Это, как я уже однажды отмечал, сделало Россию легкой жертвой революции, которой скорее всего удалось бы избежать, откажись царская власть от своих претензий на «от Бога врученную» монополию творить воздаяние на земле. Увы, посягать Кесарю на Богово и по сей день в привычках российской власти. (2004)

*

Примеры Новикова и кн. Львова еще раз подтверждают, что частная инициатива в делах, связанных с общественной пользой, принципиально несовместима с самодержавным характером власти. В странах с автократической формой правления любое благо должно исходить только от царя или от его слуг, действующих его именем. Именно к царю и только к нему должны обращаться лица верноподданных в ожидании милости, справедливости, правосудия, помощи, воздаяния и т.д. Самодержец должен быть единственным источником всех благодеяний. Никакой конкуренции здесь допущено быть не может, ибо она подрывала бы сами устои самодержавия. Это объясняет логику в общем-то не жестокой Екатерины, жестоко расправившейся с Новиковым фактически за его частную программу добрых дел. Но насколько здоровый политический инстинкт не подвел императрицу, подтверждают результаты деятельности Союза Земств во главе с кн. Львовым. В критический момент российской истории (Первая мировая война) общественная инициатива оказалась в делах государственной и общественной пользы более эффективной, чем деятельность осененной самодержавием официальной власти, и это окончательно подорвало авторитет самодержавия и приблизило революцию (а кн. Львов неожиданно для себя стал первым председателем Временного правительства). Альтернативный источник добрых дел и заботы о государственном и общественном благе, который конкурирует в этом деле с властью и тем самым делается для нее эталоном оценки эффективности, гибелен для самодержавия.

Поэтому совершенно закономерно, на мой взгляд, стремление склонных к автократичности и вообще к авторитаризму режимов охватывать собою всю полезную деятельность, осуществляемую в обществе (напр., через т.н. «государственные» или «национальные» программы), ибо «частное» благодеяние более опасно для духа самодержавия, чем «частное» злодеяние. Ведь зло, совершаемое частными лицами, (воровство, коррупция, насилие и т.п.) не может подорвать основ самодержавия – оно наоборот толкает народ под защиту самодержца, – а частная инициатива в благодеянии противоречит самому духу самодержавной власти – допусти такую инициативу, и рано или поздно появится частное лицо, на которое люди буду смотреть с надеждой, а при самодержавии только одна персона может давать народу надежду – Самодержец.

[Ни к чему народ так не чувствителен, как к собственному благу, и именно на этом поле авторитарный режим не может допустить никакой конкуренции, что несомненно снижает уровень блага, получаемого народом.

Финансирование российского спорта развивается сейчас в той же парадигме. Почему олигарх, любящий спорт А, должен спонсировать не его, а спорт Б? Если бы он развивал свой любимый спорт, это было бы его собственным благодеянием. А когда его назначили финансировать спорт, который ему некоторым образом до балды, то это уже благодеяние Власти, которая ему «велела»… Тут же важно, к кому просить идут.] (2004)

*

Русский народ легко прощает власти пороки божественные, но не пороки человеческие. Власть-то от Бога и поэтому имеет право гневаться, быть жестокой, проливать кровь, удушать, морить голодом, посылать на смерть, короче, всецело (как Всевышний) распоряжаться телами и душами своих подданных, но не имеет права жульничать и лицедействовать. Иначе говоря, ее ограничивают не права, или чего хуже, интересы подданных, но ее собственное достоинство. По мнению народа, власть не должна делать лишь того, что не пристало ее божественному происхождению. Взглянем на историю – и Иван Грозный, и Павел I были любимы простым народом, Николаю I и Александру III многое прощалось, Сталина просто боготворили. А вот Николаю II не простили его малодушного, мелочного политического жульничества, ибо Помазаннику Божьему пристала сила, пусть жестокая и даже не всегда справедливая, но никак не хитрость и обман по отношению к своим подданным. И Горбачеву не простили его актерства – лишь лицедейство сталинско-воландового типа, лицедейство, за которым притаилась полная решимости и беспощадности сила, в глазах народа не унижает достоинства божественной власти.

Когда западный президент или премьер жертвует каким-нибудь непопулярным министром, этим он демонстрирует свое уважение к народному мнению и увеличивает свою популярность. Когда российский президент жертвует кем-либо из своего окружения (именно жертвует, а не убирает ставшего неугодным), то какой же после этого он президент… (2004)

*

В русском народном сознании одним из главных атрибутов царственности является систематическое (взятое за правило) нарушение правителем им же самим установленных правил игры. Лотман про это хорошо пишет.

Самодержавие – это прежде всего не столько доведенное до абсолюта прерогатива устанавливать любые законы, сколько доведенная до абсолюта прерогатива эти закона произвольно нарушать.

России бы 20 лет правительства (либерального, консервативного – все равно), которое последовательно исполняло бы собственные законы! Без этого все реформистские и модернизационные потуги просто смешны. Но ah komhyng! (2004)

*

У них власть добивается расположения народа регулярной, систематической работой над повышением его благосостояния, у нас – отдельными, избирательными, но яркими жестами. Царь (это был Александр III) узнает о покусанных волком крестьянах одной деревни и отправляет их на лечение в Париж. Ура! Да здравствует Самодержавие! Можно было, конечно, позаботиться о системе здравоохранения в России, чтобы не только эти избранные счастливцы, но все нуждающиеся могли получить помощь – но кто у нас это оценил бы! Закон, даже самый благодетельный, безличен – он обязывает, а какая заслуга в исполнении того, что обязательно; кропотливая работа обычно незаметна – кто о ней вспомнит; в облагодетельствовании всех скопом слабо просматривается царская воля, царское самовластие – другое дело избрать из миллионов полуголодных пенсионеров дюжину и озолотить на глазах у удивленного мира – вот это по-нашему, по-царски, пусть все видят: не закон – царская рука жалует. Так и сложилось: у них народ смыкается в ряды, требуя законов, у нас выстраивается в очередь, ожидая подачки.

Только там власть устраивает из благотворительности театральные представления, где народное благо не является постоянной, повседневной ее заботой. Только тот народ покупается на эти представления, который по скудоумию своему не понимает, что все это за его же собственный счет. (2004)

*

Когда происходит катастрофа, будь то в личной судьбе или в судьбе народа, коренным образом ломаются все перспективы, и всегда хочется прояснить, представить себе тот день, ту минуту, тот миг, когда сход с путей сделался неизбежным. Конечно, судьбоносное событие – всегда результат множества значимых и бесконечного числа незначительных причин. Однако, по моему мнению, всегда существует некий point of no return (можно его достаточно точно выявить или нельзя – другое дело), до которого благоприятные или неблагоприятные факторы уменьшали или увеличивали вероятность катастрофы, а после которой факторы могли только приближать или удалять момент ее наступления.

Когда крах Российской Империи со всеми воспоследовавшими ужасами стал неизбежным? Я считаю, что в июле 1907 года, когда была распущена Вторая Дума, и было изменено избирательное законодательство. Причем, по существу меры, возможно, и были оправданными. Вторая Дума была мало работоспособной, а избирательное законодательство 1905 года не соответствовало уровню народного сознания. Но царь нарушил если не закон, то свои обещания народу, и это сделало трагедию неизбежной.

Русский царь имеет права равные с Боговыми. Казнить, миловать, не объясняя причин, – все это божеское, а значит, и царское. Но Бог не жульничает, это противно божескому достоинству, а значит, и царскому. Царское «нет» крепко и не обсуждаемо, как и царское «да», но «да» должно быть «да», а «нет» — «нет». В июле 1907 года царь нарушил свое слово. Оно было дано в 1905 году вынужденно и тогда спасло Россию от хаоса. Тогда оно было сильно и свято. Тогда ему верили все, даже враги. В июле 1907 года царское слово потеряло доверие, теперь надо было только ждать момента, когда доверие к власти (последний ресурс любого режима) стало бы жизненно необходимым, и такой случай не заставил себя долго ждать.

К началу 1917 года страна была истощена войной физически и морально, раздражена вопиющей слепотой и бездарностью власти. Только вера в скорые перемены к лучшему могла охладить накал страстей, дать измученной стране силы потерпеть еще немного. Но реформы во время войны невозможны, и единственное, что могло дать надежду на окончание бездарного правления, было слово власти, а это-то слово как раз и не имело больше кредита. В январе царь обратился к обществу с обещанием перемен, а ему не поверили. Слишком поздно!

В конце февраля обычная буза, вызванная обычными перебоями в снабжении, и рядовые, ничем не выдающиеся грабежи магазинов вылились во всеобщий бунт. Общество, деморализованное недоверием к власти, было неспособно противостоять скатыванию страны в хаос. Итак, «распорядок действий» предопределен: отсутствие авторитетной власти – хаос – военная катастрофа – неконтролируемый распад всех общественных отношений – большевики как единственная сила, готовая взять на себя ответственность, – кровь – кровь – кровь…

Два дня – один в июле 1907, другой в феврале 1917 – предопределили историческую судьбу России. Если бы Николай умер в течение этих 10 лет или позаботился бы о восстановлении доверия общества, кто знает, может, и пронесло бы нашу страну. Потеря властью доверия взвело курок револьвера у виска России, критическая ситуация, когда доверие власти понадобилось для предотвращения катастрофы, спустила курок…

Ведь вы только подумайте – русский народ поверил каналье Ленину, а своему Помазаннику Божьему не поверил! Надо же было до такого довести. (2004)

*

Чем отличается бунт во имя своих прав от бунта «бессмысленного и беспощадного»? Сознание своих прав не только определяет цели бунта, но и полагает ему предел. Понимание того, на что имеешь право, предполагает и понимание того, на что права не имеешь. Если бунт за права не выходит из-под контроля, всегда остается возможность мирного, компромиссного решения.

Бунт без целей или с неограниченными целями (что то же самое) не имеет шансов на успех, во-первых, потому что растрачивает свои силы в беспредельной экспансии, во-вторых, потому что, создавая хаос и загоняя в угол своих противников, он сплачивает и делает бескомпромиссной реакцию.

К сожалению, у русского человека всегда было слабое сознание своих прав. Анализируя русский бунт, следует оперировать вместо понятия «право» понятием «терпение». Русский человек отступает не до черты, ограничивающей его права, но до последней черты, за которой иссякает его способность терпеть. Но и наступает он, взбунтовавшись, не до пределов своих прав, а покуда сил хватит. «Семь бед – один ответ» — таков лозунг русской вольницы.

Осознание русским человеком своих прав, необходимости, с одной стороны, защищать их, а с другой стороны, их не переступать – вот залог нормализации социально-политической жизни в России. Те же, кто стремится ради своих тактических целей стереть в сознании русского человека понимание своих прав, на самом деле готовит «бессмысленный и беспощадный» бунт, т.е. бунт без предела, не ведущий к установлению нового социального согласия. (2004)

*

После 1991 года Россия могла разделиться разными способами: на умных и глупых, на трудолюбивых и ленивых, на предприимчивых и непредприимчивых, на сильных и слабых, в конце концов. На деле же она разделилась на тех, кто преступил, и на тех, кто не преступил. Россия вошла в эпоху раскольниковых.

Были созданы условия, когда невозможно было достичь успеха, не преступив. За десятилетие сформировалась элита преступивших, и эта элита формирует новый этос общества. Совесть совершенно подавлена культом власти и культом успеха.

Преступают по-разному: жирную черту между «не убий» и убийством, черту потоньше между «не укради» и воровством, нечеткую черту между «не обмани» и мошенничеством; чиновники крадут, интеллигенты продаются придворным партиям, всенародно любимые артисты снимаются в дурацкой рекламе и еще более дурацких сериалах – все это преступление черты, хотя и не всегда преступление.

Непреступившие с завистью и ненавистью взирают на успех преступивших. Большинство из них сами хотели бы преступить, да не знают как. Большинство из них презирают себя за эту неудачу. Среди них мало сильных, которые не желают, и много слабых, которые не умеют. В общем, все как у Ницше. [Подлинная честность стала практически неотличимой от банальной никчемности, что служит ее дискредитации.]

Тот, кто не способен красть миллионы, тырит гайки с завода и выворачивает лампочки по подъездам. Мелочность воровства дает ему сознание собственной честности на фоне масштабных афер. Глядя на наших наполеонов в мерседесах, наши молодые раскольниковы, ничего другого не умея, мочат старушек, да и не только старушек. И их можно понять. Основной закон, по которому живет сегодня наше общество, так прост, что понятен любому имбецилу. Чем отличается доктор наук-миллионер от доктора наук живущего в нищете? Чем отличается студент-недоучка-миллиардер от живущего впроголодь студента? Одни преступили, другие – нет. Не преступишь, не заживешь – современная Россия подчиняется такому закону. Вот и мочат раскольниковы старушек где не попадя.

Либералы-реформаторы, конечно же, не планировали такого беспредела. Они думали упразднить законы на время, чтобы быстренько поделить собственность и поскорее запустить в России капитализм, а затем вновь восстановить законность. Польза от капиталистической экономики должна была искупить грешки первоначального накопления. Но не тут-то было! Это в Америке можно упразднить законы, чтобы все тут же бросились мародерствовать, а потом заново ввести их, и на следующее утро все будет по-старому. Россия – страна не законов, а совести. Мы не законопослушны, но живем в пределах существующей внутри нас «черты». Сотрите в нас эту черту, и мы делаемся на все способными. Наши либеральные свидригайловы, пребывая в плену теоретической галиматьи и толком не зная России, в начале 90-х стерли эту черту. Они хуже, чем разворовали, – они растлили страну. Они думали, что их цели оправдывали их средства, а их средства насмеялись над ними и зажили собственной жизнью.

И вот преступившие выбирают Преступившего, чтобы править и держать в узде массу непреступивших, но желающих преступить. Мораль преступивших – успех любой ценой, мораль непреступивших – бесконечная ненависть к любому успеху. Наше бытие – преступление. В России кто не преступает, тот не есть.

Картина жутковатая, но весь ужас еще впереди. На смену эпохе раскольниковых спешит эра смердяковых. Пока что наши смердяковы еще вызревают, впитывают чужие идеи, распаляют свою ненависть, но близок час…

А наши свидригайловы? Пока никто не застрелился. Интересно, посещают ли их сны черти… (2003)

*

Российский «общественный диалог»: спор завистливого с бессовестным.

Архетип российского политика – бессовестный, прикинувшийся завистливым. (2004)

*

Российские «язвы капиталистического общества» напоминают мне улыбку Чеширского Кота – капиталистического общества еще нет, а язвы его уже есть. (2004)

*

О России и реформах. Она всегда сбегает из кресла дантиста, не долечившись, но надолго усвоив страх перед лечением. Да и самих дантистов она выбирает себе каких-то подозрительных. (2004)

*

Вавилонское пленение евреев было пленением доселе очень провинциального народа великой, уже выдыхающейся, но все еще завораживающей, прекрасной культурой окончательный синтез которой и суждено было осуществить евреям, тем самым дав ей новое будущее. Не таково ли сегодня положение русского народа относительно великой западноевропейской культуры – мертвой для них, живой для нас. (1999)

*

Почему Бог занимает такое место у евреев? Да потому что они без Бога сами с собой и дня не прожили бы. И мы такие же.

Как рождается жемчуг? От инородного тела, песчинки, свербящей в боку моллюска. Из болезни. Больной моллюск вырабатывает перламутр, обволакивающий песчинку и делающий его (моллюска) жизнь хоть немного более переносимой. Таков механизм культуротворчества и формирования религии.

Проклятие это или благословение? Человек целостный и гармоничный, органично уживающийся с собой и миром – так ли велика потребность этого человека в Боге? А вот человек исковерканный, с выдранными кусками, во грехе, в постоянном конфликте с собой и миром без Бога прожить просто не может. И если цель человека прийти к Богу, тогда совершенный человек находится в стороне от этого пути. Это понял Достоевский, отсюда его страстная ненависть к самодостаточной порядочности. Итак, болезнь – проклятие это или благословение? Препятствие для нашего пути или само начало этого пути? Как парадоксально – путь одолеют только хромые! Credo, qvia incredibile…

“Ex profvndis clamavi…” Ex profvndis на современный русский переводится как «из жопы». Откуда взывали ветхозаветные пророки? Страну развалили, сами в плену, народ забросил религию отцов… В центре тогдашней цивилизации, в прекрасном Вавилоне – после своих палаток и трущоб. В эффективно организованном обществе – после своего беспорядка и необустроенности. И все равно плюются кругом, ненавидят достижения цивилизации, боятся оскверниться, боятся смешаться. Создают тексты оправдания.

Русские – евреи будущего. Это ясно понимаешь, читая авторов первой волны эмиграции. Свою страну развалили, нашли приют в чужом доме – и оплевывание этого дома, лихорадочное чувство превосходства, обострившаяся уверенность в собственном мессианстве. Короче, «из жопы взывают».

Наверное, потому Всевышний и ведет Россию к развалу, одним за другим посылая ей всяких Ахавов, что у нашего народа, ожесточенного сердцем и размякшего мозгом, особая миссия на пути человека к Богу. Простонародье быстро заговорит на китайском и тюркском, а элита, рассеявшись по Лондонам и Парижам, начнет искать самооправдания через выстраивание особых отношений с Господом. У нас для этого есть все – и уверенность в богоизбранности, и желчь.

Желчь сегодняшних евреев состарилась и загустела. Она более не порождает ничего, кроме скепсиса и сарказма. Наша желчь жидка и едка. Она бьет в мозг. Она порождает видения.

Ощущение избранности у евреев также одряхлело. Избран был Авраам, избран был Иаков – сами же евреи избраны в своих предках. У нас житель Автозаводского района Нижнего Новгорода, в 11 утра уже в жопу пьяный, ощущает свою собственную, не в предках, богоизбранность. Мы знаем, что избраны – мы сами, здесь и сейчас, невзирая ни на какие грехи. Аминь! Такой народ неспособен создать мирского благополучия, но своего места в Небесном Иерусалиме никому не уступит.

У русских нет иного будущего, кроме Небесного Иерусалима. Если Богу не нужны мы больными, если неверна интуиция Платона о диалектической природе Любви – стремления Нищеты к Богатству, Недостатка к Совершенству, – значит, у нас вообще нет будущего. В тот момент, когда я разуверился в богоизбранности своего народа, я лишился надежды привнести что-либо в путь Человечества.

Позади у нас варварство, впереди – чаяние Царства Божьего. Не из того же ли места доносятся до нас голоса Иеремии и Исаии?

Что-то из написанного – стеб, но что-то и нет. Я не смог отделить одно от другого. (2009)

*

Русская интеллигенция XIX века – иудейские пророки эпохи вавилонского пленения. Представители бедной формой и сильной духом молодой культуры глиняных черепков не могли не подпасть под очарование блестящей зрелой культуры «Охоты на львов», но и не могли не испытывать внутреннего отторжения ее по причине отсутствия в ней напряженного религиозного чувства. Они, конечно же, проникались этой культурой и, конечно же, ощущали себя оскверненными ею. Силу духа им предавала вера в народ, сохранивший в чистоте свою веру, народ, от которого они оторваны в своем плену, но к которому они намерены вернуться.

Русская интеллигенция ХХ века – иудейские пророки, вернувшиеся в Израиль и нашедшие народ в разврате и служении идолам – пророки, осознавшие, что отныне на них лежит ответственность за судьбу Израиля. (2004)

*

Стяжательство в России настолько не в чести, что может прокрасться в жизнь только в форме мошенничества. В Европе стяжательство искупало свою греховную природу созидательной деятельностью, у нас с ним на компромисс не шли. Там энергия греха созидала, здесь только разрушала. Чичиков.

Стал бы Чичиков в Европе порядочным человеком? Нет. Торговал бы там мертвыми душами? Тоже нет. Была бы от него там хоть какая-то польза обществу? Скорее всего, да. Вы посмотрите, с кем он на протяжении всей поэмы встречается, – чем, кроме мертвых душ, он может с ними заниматься? Это не оправдывает его натуры, но объясняет характер его деятельности.

Ханжеское вытеснение значительной части сущности человека, пребывающего в эмпирическом мире, в область греховного, свойственное русскому религиозному сознанию, с одной стороны, создает вокруг мирской деятельности человека атмосферу цинизма, отказываясь признать за этой деятельностью способность приносить пользу, с другой – делая следование завышенной христианской морали делом практически невозможным, лишает христианина меры для различения большего зла и меньшего, греха и поступка нравственно нейтрального, дурного и не религиозно мотивированного (для скольких русских дух стяжательства или гордыня едва ли не греховнее убийства!). У нас силы, противные или просто несозвучные духу христианства, были отторгнуты моралью и, оказавшись по ту сторону грани между добром и злом, обратились не на созидание, а на разрушение. Когда же эффективность капиталистической системы заставила всех с собою считаться, оказалось, что именно эти проклятые и вытесненные нами в тень силы и являются ведущими в росте и развитии материальной сферы бытия. На свет их извлекли уже обросшими всякой нечестью, да так и не решились их до конца нравственно реабилитировать. Ну и завертелось. (2004)

*

В России охотно служат из любви к службе или даже просто потому, что «так положено», но плохо, с ненавистью служат за деньги. Сам факт оплаты показывает, что данное действие (услуга) выпадает из Божественного порядка вещей, а следовательно, оно греховно и постыдно. Причем постыдно не получение денег (от них у нас никто не отказывается), но сама услуга. Не стыдно клянчить, жульничать, даже воровать, а вот продавать себя за деньги, пусть частично и ненадолго – грех. И этот грех искупается наплевательским отношением к работе, ненавистью к работодателю и презрением к добросовестному работнику. Другое дело – когда отчуждаешь себя в пользу некоего порядка, тем самым становясь его частью, или когда служишь какой-то идее. В этой психологии есть и что-то очень возвышенное, и что-то невозможно низкое. (2003)

*

Справедливость à la russe – это равенство, основанное на неимении. Есть два механизма реализации такой справедливости: добровольная раздача излишков и пропивание всякой собственности. Милостыня и пьянство. Не делящийся куском хлеба и не пропивающий всего, что имеет, нарушает ethos русского мужика – ethos, противоречащий духу капитализма.

*

Русское пьянство в целом и пропивание собственности в частности по сути своей сакральны.

*

Украсть не грех, если украсть излишнее, а излишне все, что можно пропить, но что еще не пропито. Поэтому в большинстве случаев русский мужик не считает воровство несправедливостью. Скорее уж сама собственность по сущности своей несправедлива, а ее наживание неправедно. Собственность отрывает человека от «мира», возвышает его над братьями. Собственность – это зло, которое должно быть пропито (уничтожено путем пропивания) – самим ли собственником, честным ли народом, но пропито. Грех воровать последнюю краюху хлеба, грех воровать ради обогащения, ликвидация же собственности через воровство с последующим пропиванием наворованного – не грех. (2003)

*

Проклятые мысли. А вдруг допетровская Русь с ее во всех отношениях неэффективным общественным устройством и была органичной самоорганизацией русского народа (по крайне мере, на том этапе его развития). А Петр насадил организацию, хоть и более эффективную, зато неорганичную, не выработанную самим народом, а привнесенную извне, и поэтому, неспособную к саморазвитию на русской почве. Да, эта организация дала России глоток кислорода, которому та обязано и своим политическим могуществом на протяжении еще двух веков, и расцветом своей замечательной культуры. Но в рамках этой организации Россия так и не научилась «синтезировать кислород» самостоятельно.

А что стало бы с Россией, не будь Петра? В череде кризисов и катастроф, подобных Смутному времени начала XVII века, она либо сгинула бы совсем, либо все-таки сумела сама создать эффективную, жизнеспособную цивилизацию, которая в этом случае была бы уже более высоким уровнем самоорганизации общества, т.е. организации, способной к саморазвитию. В защиту Петра скажем, что риск гибели государства и растворения народа был очень велик. Именно ради устранения этого риска и пошел Петр на замену неэффективной самоорганизации эффективной организацией. С тех пор каждый вынужденный upgrade системы носит характер насильственного и болезненного насаждения чего-то чуждого. С тех пор возврат от навязанной организации к органичной самоорганизации (конечно же, не в форме буквального возвращения к «старине») стал «сверхзадачей» русской политической мысли. И это огромнейшая проблема. Ведь за три сотни лет мир ушел далеко вперед, и традиционные формы самоорганизации русского народа безнадежно устарели. Следовательно, самоорганизация должна начинаться с чистого листа. Может ли она в принципе перескочить через начальные, примитивные формы, не соответствующие требованиям сегодняшнего дня? Можно ли через воспитание и образование подтолкнуть народ к выбору более совершенных форм самоорганизации? Как сделать так, чтобы необходимая покамест внешняя организация не душила, а наоборот, стимулировала, идущую ей на смену самоорганизацию? В конце концов, вопрос здесь о том, будет ли Россия в будущем способна к имманентному, органичному, континуальному, бескризисному развитию.

И еще. Это предостережение народам, которые соблазняются заимствованием более эффективных систем. В краткосрочной перспективе принятие этих систем может стимулировать впечатляющий экономический и даже культурный рост. Беда в том, что рано или поздно и эти системы устареют, а на органичное обновление в рамках чуждого общества они неспособны. Это как автомобиль иностранного производства без сервиса и запчастей.

Значит ли это, что заимствование более эффективных форм организации общества – это зло? Теоретически, да. Практически – это зависит от того, насколько жизнеспособно неэффективно организованное общество в контексте современных ему вызовов и угроз. Что было бы с Россией без Петра? Большой вопрос.

Моя идея состоит в том, что неэффективная организация общества отражает текущий уровень способности данного общества к самоорганизации, и искусственное усовершенствование организации общества может одновременно ослабить способность общества к самоорганизации и тем самым превратить общество из органично развивающейся системы в систему, развивающуюся через катастрофы и насильственные реформы. (2004)

*

Две России: одна дикая, грубая, отупевшая, непроснувшаяся, другая – грезящая чужими снами, обуреваемая чужими мечтами, до смерти преданная чужим идеалам. Эти сны, мечты, идеалы – поломанные и выброшенные игрушки, забавлявшие некогда умы европейцев, – стали судьбой той второй России. Как невинная девушка поверила она в серьезность чувств, в силу страсти, в чистоту мысли и бросила свой грязный, опостылевший дом. Бросила, чтобы найти лишь фальшь пустых слов и дешевый блеск бряцающего остроумия своей возлюбленной Европы. Ах, милая пробудившаяся Россия, ты – вечно обманутая тургеневская барышня! Ах, бедная мечтательная Россия, у тебя нет родины! Вышедшей из исконного смрада и попавшей на карнавал мишуры, куда тебе деться?!

Эту чистую и наивную Россию, Россию обманутую и все же верящую, люблю я.

[И так я тоже когда-то думал…] (2003)

*

В послепетровские времена мы были так наивны, так юны и невинны, мы и подумать не могли, что их слова – только слова, что их мысли – не более, чем игра ума, что их благородство и энтузиазм – просто вежливость и умение быть приятными. Вот где корни нашей непостижимой культуры – мы сумели поверить в европейские идеалы, в которые сами-то европейцы толком и не верили, мы попытались стать такими, какими они в действительности никогда не были и даже не мечтали быть! Наша культура – культура веры и надежды. Мы переварили плоды игры их ума и сделали своею верой, мы отчистили от пыли и паутины завалявшиеся на чердаке европейской культуры идеалы и сделали их своею надеждой. Наша культура возвышенна и несбыточна. Какими низкими казались мы себе, когда сравнивали себя с фантомами из европейской культуры, как высоко воспаряли над своею и над их действительностью. Европа – не кладбище с милыми нашему сердцу покойничками, а маскарад, и маскарад она вот уже не одну сотню лет. Только маски их по близорукости своей мы приняли за их лица. И мы тянулись, мы работали над собой, и в конце концов мы стали лучше. Наше культура – порождение нашей наивности и нашей фантазии, плод наивного стремления воплотить фантазию. Отсюда как бы европейские истоки и как бы совсем не европейский дух нашей культуры. Если кто и стал в России настоящими европейцами, то это Рудин и Ко., игравшие идеями, но разве же они были у нас счастливы? Наша культура не играет с идеями – она старается переживать их. Ни один ответ не имеет у нас права на истинность, если он не выстрадан. Наша культура – культура странников, по бесконечным степям бредущих в поисках Китежа. Мы поверили в то, что все другие считали невозможным, и отсюда родилась наша неповторимая, невообразимая, великая культура… (2003)

*

Француз ради красного словца сказал про то, что огонь очищает. Идея ему самому понравилась, и, упиваясь звуком своего голоса, наслаждаясь изяществом своих рассуждений, пустился он фантазировать о возрождении жизни в пламени.

Немец заинтересовался. Сперва он сложил возвышенные стихи о волшебной силе огня и героизме Человека, в него погружающегося. Затем он отхлебнул пива, одел пенсне и принялся теоретизировать. Долго жонглировал немец всеми «за» и «против», выводя одно из другого. Получилось, что, может, и «да», но, скорее всего, «нет», т.е. в мире трансцендентном «очень даже возможно» (кто его знает, этот непостижимый трансцендентный мир), а вот в мире имманентном «ничто о том не свидетельствует». Однако от поэзии своей вдохновенной не отрекся.

Англичанин скоро смекнул о потенциальных выгодах живительного свойства огня. Пока француз заливался, как соловей, а немец что-то бормотал себе под нос, англичанин подкрался к огню и опасливо, со всеми мерами предосторожности сунул руку в пламя. Обжегши пальцы, он не подал виду, не взирая на адскую боль, и сейчас же отправился на поиски дурачка, который полезет в огонь вместо него.

Душа русского воспламенилась от речей француза. Красивые слова зазвенели в его ушах, благородные идеи застучали в его сердце. Он бросился к немцу. С благоговением выслушав возвышенные строки, не обошел вниманием и теорию. Только в хитросплетениях немецкого мудрствования он половины не понял. Вернее, понял ту половину, которую хотелось понять, ту, которая подливала масла в его истерическую восторженность. Ну а осторожность англичанина русский всегда презирал. Да и как может не казаться омерзительным британский прагматизм, британская расчетливость?

Короче, разбежался русский, да и сиганул в огонь. И посмеялись над ним все, и дураком обозвали. И никто даже не пожалел о нем – ведь это только у нас дурашек жалеют, у них – нет. И француз сказал что-то красивое о всепожирающей природе огня, а также что-то презрительное о глупости и бескультурье. И немец долго потрясал своими подтвердившимися теориями. И англичанин обрадовался, что все так благополучно закончилось. И только долго еще острили они над доверчивостью русского – мол, зачем нас слушал, если своя голова есть. Мы – народы культурные. Наши идеи следует ценить эстетически, а не бежать тут же их на зуб пробовать…

Вы думаете, я это все про революцию? Ошибаетесь. Я это про все, про все…

*

Продолжение сказки. А сын русского, когда узнал про смерть отца, решил, что все зло в мире от слов, и поклялся больше никогда не иметь ни одной мысли. И, между прочим, страшно этим гордится. (2003)

*

Россия выносила свою великую культуру, стремясь к собою же измышленному мифу о Европе. Всякий раз, когда русские лучше узнавали Европу, и ее миф блекнул, Россия, лишившись своего плодотворного идеала, погружалась в карнавальный хаос идеальчиков, вытащенных из пыльных сундуков мифологизированного прошлого или навеянных простенькими басенками о нафантазированном будущем. И этот «праздник непослушания» также находил отражение в нашей культуре.

Если бы Советский Союз не распался, если бы не пал железный занавес, если бы мы так и не узнали подлинного Запада, то мы по-прежнему верили бы в миф о «Рае на земле», и эта вера делала бы нас лучше. Теперь же, когда Запад открылся нам со всеми своими грандиозными достижениями, но и со всеми своими неразрешимыми проблемами, когда мы просто напросто поняли, что даже в своих достижениях он не таков, каким нам примечтался, миф умер, идеал потускнел. Теперь мы можем с чистой совестью погрузиться в наше свинство – ведь «Рая на земле», оказывается, не существует, ну а относительное благополучие нас никогда не возбуждало. И конечно же, все те пошленькие идеальчики и идейки, которые мы сейчас натужно выдавливаем, дабы перед самими собой оправдать собственное свинство, с точки зрения культуры, совершенно бесплодны. Так что, ради великой русской культуры надо нас обратно за колючую проволоку и пороть, пороть, пороть, пока в сыплющихся из глаз искрах не забрезжит вновь свет идеала, чтобы, простирая руки к нему, мы приподнялись над своим дерьмом. (2004)

*

У демократии есть свои достоинства и свои недостатки. Поговорим об одном из достоинств. Либеральная демократия есть власть большинства, которая оставляет, однако, меньшинству некоторый простор для самовыражения и самореализации. Последнее очень важно. Авторитарные режимы могут пользоваться поддержкой большинства, но они загоняют в угол меньшинство. Последствия этого могут быть серьезнее, чем кажется. Ведь часто меньшинство бывает активнее большинства. И когда дело доходит до действия, даже 5% населения, если они активны, да к тому же озлоблены своим стесненным положением, способны победить аморфное, покорное и пассивное большинство. Увы, авторитарные правители этого обычно не понимают.

В чем была причина русского терроризма конца XIX – начала ХХ века? Целый пласт общества, меньшинство, оказался зажатым между авторитарной, не желающей модернизации общества власти и индифферентным, пассивным народом. Эта группа, включала в себя многих образованных, небезразличных к судьбе Родины, инициативных, желающих служить России, но понимающих благо страны иначе, чем власть (впрочем, часто так же неверно). В демократическом государстве им была бы предоставлена возможность участвовать в рамках закона в политическом процессе или реализовывать свои идеи в порядке частной инициативы. При этом наиболее радикальные и наименее реализуемые идеи со временем отмерли бы, либо стали бы достоянием маргинальных политиков. В условиях самодержавной России этот слой общества был лишен возможностей для какого бы то ни было самовыражения и самореализации. Он ощущал себя запертым в темном и душном чулане, все щели которого плотно законопачены. Он исходил желчью, и именно взрывом желчи был русский терроризм. Все политические доводы в пользу террора были не более, чем его рационализацией post factvm. Потому и пользовался терроризм моральной поддержкой в среде русской интеллигенции, у многих порядочных и желавших стране блага людей. А как они должны были себя чувствовать? Страна завязла в своих проблемах, власть неспособна эти проблемы решить, но и слушать никого не хочет и пальцем никому пошевелить не дает, а народ не понимает и не желает понимать всей серьезности ситуации и глух к призывам. Терроризм был жестом отчаяния людей, униженных своим бессилием помочь Родине.

Устранив меньшинство из общественно-политической жизни, авторитарная власть должна была быть последовательной и уничтожить его физически. Следуя этому правилу, большевики сумели утвердиться в стране на семь десятилетий. Но уничтожение значительной части наиболее активных, гражданственно мыслящих и просто мыслящих жителей не может не ослабить потенциала страны. Поэтому демократия, при всех своих недостатках, кажется более удовлетворительным устройством общества, ибо позволяет интегрировать деятельность меньшинств в общие усилия общества и не допустить радикализации их оппозиции воле большинства. (2004)

*

Стилизация под Лабрюйера. Писистрат силен тем, что мал и мелочен. Никто не ждет от него благородства. Он ничто никому не прощает. Это вселяет страх. Так добивается он всеобщего повиновения. (2008)

*

Нет ничего, чего нельзя было бы довести до абсурда. Можно сказать, что во всем содержится зерно нелепости. Значит, при желании можно что угодно дискредитировать, т.е. вскрыть заключенную в нем нелепость и высмеять ее. Иногда это свойство (потенциальная абсурдность) всех общественных институтов может использоваться как политическая технология. Действительно, часто проще дискредитировать нечто, чем уничтожить его силой. Не этим ли объясняется «антиповедение» таких наших царей, как Иван IV и Петр I, о котором писали Лотман и Успенский? Перерядиться в то, что желаешь уничтожить, довести логику этого до последних выводов, до гротеска, затем осмеять и вымести как мусор.

У нынешних российских властей эта технология – любимейшая. Можно сказать, она – единственное, что им действительно удается. Пример. Сидящий в тюрьме «опальный олигарх» собирается принять участие в выборах. Умная и ответственная власть на него наплевала бы. Ну, проголосует за него полтора человека – не велика беда. Но наша власть предпочитает действовать по классическим канонам «антиповедения». Тут же свои кандидатуры – думаете, по собственной инициативе? – выдвигают еще несколько заключенных (среди них – насильники, педофилы, жулики). Что плохого в этом политическом скоморошестве? Только то, что наряду с «политзаключенным» дискредитируются и выборы сами по себе, и политическая система России, и идея демократии в целом. Возможно, этого наша власть и хочет, но вспомним, что дискредитировать таким образом можно совершенно все. Более того, постоянное развенчание и высмеивание ценностей воспитывает в народе Смердякова, подрывает в нем веру в легитимность как таковую, в т.ч. и легитимность самой нынешней власти. Политика скоморошества ведет к ценностному хаосу в сознании общества. Недаром, после Иванов Грозных приходят Смуты. Как жаль, что не могут понять – такая политика такое же самоубийство, как развязывание ядерной войны.

Откуда такая страсть к ерничению? Откуда это сладострастие по отношению к нигилизму и цинизму? Это наслаждение властью анти-Демиурга, способного все разрушить? Ведь их поведение совершенно иррационально! Они себе же вредят! Думаю, тут какие-то комплексы. Думаю, тут задачка для психиатра.

Возможно, эти люди изначально принуждены играть по правилам, легитимности и целесообразности которых они не признают. Потому эти правила они ненавидят и, будучи не в силах от них открыто избавиться, не упускают случая над ними надругаться «изнутри». Но точно так же вела себя политическая элита Веймарской республики. И чем это закончилось!

*

В России «системное» антиповедение встречает лучшее понимание и большее сочувствие, нежели поведение альтернативное. Оттого Пугачевых и просто пьяных дебоширов, а также юродствующих царей, у нас любят больше, чем людей, которые просто хотят жить по своим правилам, т.е. «внесистемно», даже если они никому этим не мешают. (2005)

*

По-своему мне жаль нашу власть. В России нет той точки опоры, с которой можно, как обещал Архимед, перевернуть мир, – у нас на что не обопрешься, все трясина. Я, не оправдывая, понимаю срывы Ивана Грозного, Петра, Ленина и выверты Павла. Даже если знаешь, что делать, где то прочное, от чего можно оттолкнуться? «Человеческий фактор» пережует и выплюнет ваши наилучшие намерения. Ну, как тут не бесноваться и не рубить головы.

Также тщетно надеяться «перевернуть» Россию, опираясь на миф. «Переворачивать» страны можно только опираясь на человека. (2005)

*

Дух великого Петра возродился! Снова в России «потешность». Бездумная имитация чуждой внешней формы, бесплодность бесконечно повторяемых ритуалов, полная слепота к реальным проблемам – таков «потешный» патриотизм, насаждаемый сегодня в России.

Звонкая пустота новых символов. Чему всегда поклонялся русский человек? Земле, с которой сросся душой, православию, с которым сросся духом, личности самодержца, в котором растворил свою волю. Причем тут флаги? Причем тут гимны? Причем тут киношный героизм и спортивные успехи? Для кого-то в мире это символы, для нас – знаки. Поклонение знакам – идолопоклонничество.

Если нужен новый патриотизм, то искать его нужно не в блестящей мишуре, выдранной из чужих гламурных журналов. Если имитировать, то путь. Не позу победителя и его кичливые слова на финише, а бег, устремленность к победе, борьбу с собой, преодоление себя. Да! Да! Не удовлетворенность собой после сражения, а преодоление себя на дистанции. Вот патриотизм!

В XXI веке необходимо понимать, что развитие сильной, богатой, самостоятельной личности ничуть не менее патриотично, чем слияние в безличную, гомогенную массу. Благо нации сегодня заключается не в наибольшей сплоченности единиц в миллионы, но в качественной ценности каждой из этих единиц. Улучшать человека, улучшать себя – вот что патриотично в современной России, а не самозабвенно отплясывать в оргиастическом экстазе вокруг ритуальных костров. России нужен свой Моисей, а в наличии у нее только пионервожатые, специалисты по кострам и зарницам. Это трагедия, ибо оставляет страну и народ во власти миражей и пустыни.

«В начале славных дел» Петру было семнадцать, он властвовал над двумя деревнями и командовал двумя полками. Нашим «потешникам» за пятьдесят, и они властвуют над необъятной страной. Неужели ни один из них так и не сумеет преодолеть в своем политическом сознании образ страны-пионерлагеря? (2004)

*

В России отрицание неоспоримых фактов считается признаком искренности и подлинности патриотизма [да и любой веры вообще]. Так было всегда. Я называю это «тертуллиановым» патриотизмом.

Отрицать «гнусную» ложь, конечно, патриотично, но отрицать «гнусную» истину в стократ патриотичней. Интеллектуальная честность, принесенная на алтарь Отечества, – вот настоящий триумф патриотизма. Причем жертва эта должна приноситься не скрытно, не стыдливо, но напоказ и с сознанием праведности. (2004)

*

В маленьком уездном городке N. была своя пожарная команда. Главный Пожарный убедил горожан, что содержание своей команды навсегда освободит их от тревоги за жилища. Шло время. Изо дня в день пожарные проверяли лавки и всегда возвращались с гостинцами. Но вот однажды вечером вспыхнул пожар. Огонь распространялся по городу, перепуганные люди метались по освещаемым всполохами огня улицам. Несколько кварталов выгорело дотла. Пожарные прибыли под утро. Они бросились заливать водой тлеющие угли, выносить обгоревшие тела, организовывать обезумевших погорельцев, наказывать паникеров и отлынивающих от работы.

В полдень горожане собрались на центральной площади, чтобы решить, как быть дальше. Слово взял Главный Пожарный: «Сограждане! Несчастье постигло наш город. К сожалению, мы были не в силах предотвратить его. В годину тяжких бедствий мы должны сплотиться, чтобы всем миром навалиться на наши проблемы. Увы, наша пожарная команда не сумела в одиночку остановить пожар. Но если вы, жители N., все как один объединитесь вокруг нас, в другой раз мы справимся с огнем.»

«Сплотимся! Сплотимся!» — закричали горожане. И с этого дня они еще плотнее соединились вокруг пожарной команды. Пожарные вдвое чаще навещали лавки и уносили вдвое больше подарков. Тех торговцев, кто возражал, общественное мнение изгоняло из города. И правильно, ведь общество так нуждалось в единстве, в самоотверженности, в доверии, в надежде. Городок N. жил верой в свое будущее.

До следующего пожара.

Бедные, славные горожане N.! Напрасно мучил вас Бог. Ведь Он заставляет человека страдать, чтобы научить его, а вы ничему не учитесь, а значит, страдаете зря. Вы ничему и не научитесь. Ваши дети и внуки будут вечными погорельцами. Наверное, они будут такими же блаженными, как вы, ибо поистине блаженны те, кто способен не видеть, не знать, не научаться, назавтра забывать боль утраты и смотреть в будущее с неиссякаемой верой в Авось. И все же, славные горожане N., мне жаль ваших детей. (2004)

*

У русской власти нет конкурентов, пока она хоть на что-то способна, зато когда она уже ни на что не способна, нет силы, которая может спасти государство. (2005)

*

Россия – страна профанаций: профанации демократии, профанации патриотизма, профанации религии, профанации чего угодно – всего, за что бы у нас не брались. Почему? Наверное, потому что политические идеи не вызревают у нас в обществе, а фантазируются в головах отдельных (иногда умных, иногда не очень) деятелей. Когда общество само приходит к какой-то идее [например, через осознание насущной проблемы], ее внедрение облегчается всеобщим ее пониманием. Когда же идея (хорошая или нет) рождается в голове кого-либо из власть предержащих и доносится до народа через бюрократическую машину, профанация неизбежна. На каждом уровне бюрократ, главные качества которого – это восторженный энтузиазм по отношению к идеям начальства и умение имитировать бурную деятельность, получает сверху «руководящую» идею, души которой он не понимает и реализацию которой он имитирует в меру своего творческого воображения или своей глупости. Через совершенно бессмысленные ритуальные мероприятия эта идея, которая изначально, возможно, и была неплоха, в неудобоваримом виде насильно заталкивается в глотку обществу. Правила игры таковы: каждый претворяется, что реализует эту злосчастную идею, на деле же, никто ничего не предпринимает. Выходит, что не только любой, оказывающий открытое сопротивление «руководящей» идее, но и любой, кто действительно попытался бы приладить ее к практике, является шпильбрехером и наказывается властью в лице бюрократии. И так пока об идее не забудут.

Феномен, неразрывно связанный со всеохватывающей профанацией в России – профанация профанации, иначе говоря, пресловутый русский «пох.изм», который в культурной компании можно именовать и je-m’en-fichisme’ом. (2004)

*

Русский интеллигент говорит: «Бог тебя создал человеком – думай!» Русский человек ему отвечает: «Бог меня создал свободным – не буду!» (2004)

*

Что такое советский человек? Крестьянин, иногда нерадивый, часто корыстный и немного хитроватый, согнанный с земли в город, ему непонятный и чужой, и стремящийся установить в городе свой порядок. Этот человек, неселянин-негорожанин, неприкаянный культурный сирота и безнадежный этический инвалид, по-прежнему составляет большую часть населения России. И это наша беда. Как мобилизовать страну, в которой большинство – культурно-этические маргиналы? Только в лагере. (2004)

*

У идеи много ипостасей. Достоевский выдвигает идею-чувство, как наиболее честный и проникающий в суть порядка вещей образ мышления, в пику идеям-бирюлькам, которыми баловалась европейская мысль XVIII-XIX веков. Но есть еще идея-идол.

Считается, существование человека (народа) никчемно, если не служит какой-то высокой идее. Говорят, высокая идея достойна того, чтобы во имя ее жертвовать своей жизнью, а также жизнями других людей. Презирают человека, не готового отказаться от своего убогого бытия ради высокой идеи. Получается, насиловать и убивать из-за денег – подло. Из других корыстных побуждений – тоже. От страсти и чувств – предосудительно. А вот ради идеи – это совсем иное дело. Здесь можно найти оправдания. Любой неприглядный поступок, будучи освященным идеей, делается менее неприглядным.

Но ведь это не что иное, как служение идолам! Идеям служат, потому что они «священные», но и идолам служат по той же причине. Идолам приносили человеческие жертвы, но идеям их принесли в стократ больше. Идея – самый опасный из кумиров, ибо менее груба, и в ней «рукотворность» не так очевидна, как в изваяниях языческих божеств. Сущность идеи-идола и статуи-идола одинакова. Свят только Бог, и служить следует одному Ему, идолы же претендуют на свою долю святости и человеческого служения, часто прикрываясь при этом именем Всевышнего, сами же суть порождения рук человеческих (человеческого интеллекта). Человек – образ и подобие Бога, и отсюда его высшая ценность, но идолы стремятся принизить ценность человека и тем самым возвыситься самим, узурпируя роль придания ценности человеческому бытию. Вместо того, чтобы служить Богу, человек начинает служить идее.

Но ведь Бог непредставим, скажете вы, как же служить Ему? Да, Бога в нашем сознании всегда замещает какая-то идея. И никогда нельзя забывать, что все-таки это наша идея о Нем, а не Его идея. Любая идея, о Боге ли или о чем-то ином, всегда относительна, всегда плод человеческого разума, который способен ошибаться. А вот ценность человеческой жизни, данной Богом, человеческой личности, которая в пределе подобна Богу, абсолютна. И когда призывают жертвовать абсолютным ради относительного – это и есть жертвоприношение кумирам.

Мы живем как раз в век поганых язычников. Повытаскивали на свет белый свои идейки, начистили до блеска их образины и требуют от человека служить им, оплевывают того, кто им не поклоняется, а сами весьма неплохо с этого кормятся. Не будут в XXI веке жить хорошо народы, которые жизнь и достоинство человека ставят ниже идей-идолов, поделок человеческого разума, выкрашенных священной позолотой.

Идеям служить следует, но сознавая при этом, что они в лучшем случае – отражения Божественного света в мутном человеческом сознании, и не принося им несоразмерных их достоинству жертв. Иное было бы идолопоклонничеством, которое Богу неугодно.

Русская интеллигенция отвергла буржуазные идеалы и мещанский уют во имя служения «возвышенному». И чего она добилась? А вдруг служение Богу где-то ближе к жизни человека? Насколько антагонистичны идея и жизнь? Не состоит ли единственный смысл «национальной идеи», которую мы так судорожно ищем, в том, чтобы не жить и находить этому оправдание?

И не забывать: люди не служат кумирам, иначе, чем полагая, что служат Богу Истинному.

[Любая идея судится живым состраданием. Живое сострадание – вот что по-настоящему подлинно. Если Бог – Любовь, то о сострадание разбиваются идеи-идолы. Примат идеи перед состраданием – вот уж действительно служение идолу.] (2005)

*

Ах, этот русский XIX век! Славянофилы фантазировали о прошлом, западники фантазировали о внешнем. Потом социалисты фантазировали о будущем, а охранители – о настоящем. Фантазии, фантазии, фантазии… Все наше самосознание – одна сплошная фантазия. (2003)

*

Основной задачей современного государства является обеспечение наиболее полной творческой самореализации каждого из своих граждан и стимулирование их деятельности в русле служения на благо всего общества (эти две цели не всегда совпадают, но почти всегда примиримы).

Российскому государству не менее важно еще и вселить в душу каждого гражданина уверенность в своих силах, веру в обладание если не одним, то другим дарованием, понимание того, что, только реализуя свои способности, ты служишь Родине. Россия способна подняться только на плечах поднимающихся по всей стране россиян, а отнюдь не усилиями какого-нибудь кремлевского титана. Когда каждый из нас возделает свой сад, расцветет вся Россия. Но для этого надо громко провозгласить, что честным путем добиваться благополучия своего и своей семьи есть не только право, но и долг каждого гражданина, а не требовать от гражданина самоотречения во имя чьих-то политических фантазий. Слабый, неуверенный в себе человек с радостью ухватится за любой предлог, дабы оправдать свою пассивность и не позволить действовать своему более активному соседу. Но и ради «великой» или «святой» идеи он тоже палец о палец не ударит – будет много красивых слов и мало реальных дел. Луг покрывается травой оттого, что каждая травинка тянется к солнцу, а у нас начали с того, что заасфальтировали поляну. Жизненные силы России стеснены корсетом бредовых идей. Очень скоро в ее тканях начнется гангрена.

*

Нечестиво думать, что Бог вытолкнул человека в мир, не придав ему достаточно силы, чтобы этому миру противостоять (спасение души – дело другое). Вот что надо вбить в голову вечно ноющему о «невыносимых» тяготах жизни русскому человеку. Мысль о собственной слабости, неспособности справляться со своими проблемами есть мысль греховная. И отсюда проистекает другой, не менее тяжкий грех – неистребимая никакими реформами тяга к рабству, которая есть ничто иное, как предательство дарованной человеку Богом свободы. Русский человек боится мира и потому ищет себе царя, который сгонит всех в кучу, и тогда противостоять миру будет не так страшно. Русский человек боится непреклонного закона и потому ищет себе царя, стоящего над законом, которому можно будет покаянно броситься в ноги – какой разительный контраст с гордым римским dvra lex, sed lex! Все наши беды – от нашей неуверенности в себе, от неверия в свою способность выживать и преуспевать самостоятельно, от страха перед успехом соседа, от недоверия к соседу (ср. «Вильгельм Телль»). Sine qva non выживания России – воспитание в русском человеке уверенности в себе. Когда каждый научится справляться со своими проблемами, у России не останется неразрешимых проблем. Для этого следует поскорее распроститься с фантазией о том, что надо выбрать себе хорошего царя, сгрудиться вокруг него и, сидя сложа руки, ждать, когда станет совсем хорошо. А государство должно делать так, чтобы задача выживания и достижения благосостояния была гражданам действительно по силам. В 90-х оно об этом не сильно заботилось. И сейчас оно ведет себя скорее как средневековый феодал, прессующий свободного человека, пока тот не побежит закладываться в крепостные. Но каким бы ни было государство, для человека нет безвыходных положений. В способности преодолевать трудности – высшее достоинство человека.

[Трижды прав Самуил, грех хотеть себе царя, когда есть Бог. Да, собственно, это Сам Б*г через Самуила и сказал…](2005)

*

…Вообще, мне кажется, что именно этого поколения – Эразм, Мор, Рабле – более всего не хватает истории русской культуры. Без него наш гуманизм как без твердого фундамента. И тут уже никакие самопальные Вольтеры, Руссо, Шеллинги и Мальбранши не спасают.

Без гуманистической подкладки и Адам Смит, и Карл Маркс ложатся у нас на средневековое, а местами даже на первобытно-общинное сознание, порождая самые чудовищные формы. Стремление дать человеку благо в отрыве от уважения к человеку, к его личности – кратчайший путь к кошмару. (2004)

*

В моих соотечественниках меня подчас изумляет полная неспособность к обобщающему постижению значения единичных прецедентов. Требуют отнятия собственности, сами владея собственностью. Требуют ущемления прав «злодеев», не понимая, что от нарушения правосудия могут пострадать и они сами, и их близкие. Кипят от необходимости соблюдать чьи-то права, и не укладывается в их сознании, что только в абсолютном и безусловном соблюдении прав всех содержится залог неприкосновенности их собственных прав. Поразительно!

Говорят: «Злодеев надо уничтожать без суда.» А вы за себя не боитесь? «Но мы-то хорошие!» У вас это на лбу написано? «Нет, ну как не отличить?» Удивительная нечувствительность к качественному единству рода человеческого! Есть «мы» и «они», «хорошие» и «злодеи», «люди» под законом и «нелюди» вне закона, нас не спутать. Нас, овец, не касается, что там с козлищами творят. А если спутают? А если коснется?

Достоевский писал про русских совершенно противоположное. И был прав. Но находит на русских (на самого Достоевского находило) помрачение, и отгораживаются они от себе подобных, и кажется им, что то плохое, что происходит с другими, справедливо, и еще, что так же справедливо то, что то же самое с ними самими не происходит и произойти не может. Какая пагубная иллюзия! Уж наша-то история сколько раз доказывала: отсутствие сострадания возвращается страданием, отсутствие уважения к чужим правам – бесправием. И все же мы неугомонно продолжаем долбить топорами по подпоркам, на которых держится наше общество. (2004)

*

Идеалы и действительность. Если расстояние между ними становится слишком великим, они теряют связь между собой, перестают влиять друг на друга. Более того, тогда начинается неразбериха: действительность необоснованно претендует на долженствование, идеалы – на действительность. Миф так перемешивается с реальностью, что уже не отличишь, где что. Люди верят в одно, делают другое и, делая другое, верят, что делают первое. Попавший в такую среду представитель иной культуры сходит с ума – противоречия между словами и делами, одними словами и другими словами, одними делами и другими делами столь велики, что ничто не сводится к единому знаменателю, ничто не укладывается ни в какую систему. Одни стремятся достичь недостижимого и делаются святыми, другие отчаиваются и совершенно опускаются, третьи утверждают, что и достигать нечего, что все уже достигнуто, и делаются циниками и подонками, четвертые осознают низость действительности и оплакивают недостижимость недостижимого. Такая среда непрестанно генерирует святых и подонков, тургеневских девушек и блядей, причем все они очень органично в эту среду вписываются. Никакая предсказуемость здесь невозможна. Следующий встреченный здесь человек с определенной долей вероятности может оказаться и князем Мышкиным и Смердяковым. Есть от чего голове пойти кругом. Вот и рождается миф о загадочной душе. А все оттого, что идеалы так далеки от реальности, что лишь единицы могут надеяться их достичь. Другие же недостижимость этих идеалов осознают (или хотя бы ощущают) и переживают ее – каждый по-своему.

В Европе католицизм скомпрометировал себя прагматическими компромиссами с действительностью, но он сумел и структурировать действительность в соответствии с христианскими идеалами, пусть несколько заземленными. Идеалы православия (по крайней мере, русского) остались в чистоте, но так и не вошли в систематическую связь с действительностью. Ни один народ не имеет столь христианских идеалов, как наши, и ни один христианский народ не имеет столь языческой действительности. Отсюда мифологизированность нашего сознания (а как еще прикажете соединить несоединимые реалии и идеалы?) и отчаяние, когда у нас отнимают наши мифы. Пока наши идеалы не войдут в соприкосновение с нашей действительностью, мы будем, в лучшем случае, пассивным ковчегом, хранящим завет, но никак не творческой, созидающей силой. Иностранцам же, желающим понять Россию, могу посоветовать одно: “Mind the gap!” (2004)

*

Я не понимаю, что такое «погибли 330 человек». Более того, я считаю, что ненормально понимать это. 330 раз погиб единственный, неповторимый, кем-то любимый, никем и ничем не заменимый человек. Причем, незаменимый не только для близких, но и для всего Человечества, для целого мира незаменимый. Наша беда в том, что не видим мы той пустоты, что возникает во Вселенной по уходу из нее каждого данного, конкретного человека. Поэтому для нас «погибли 330 человек». Это хуже, чем если бы погибли 320. Но лучше, чем если бы погибли 340. А если бы погибли только 100, то было бы совсем замечательно…

Русский человек – он ведь fungible. Он и сам себя таким считает. А как же, если другие fungible, то и ты fungible. По-другому не бывает. В городе M скончался гражданин Х, в городе N гражданка Y родила сына, народонаселение страны не изменилось, а значит, ничего собственно и не произошло.

«Здоровый государственнический инстинкт русского народа», о котором так любят разглагольствовать политики и их лепореллы-историки, – не такое ли это устройство нашего глаза, что позволяет ему видеть только «народонаселение», а не отдельного человека с его уникальной судьбой, видеть громадье нашей территории, а не один конкретный квадратный километр со сведенным лесом, вытравленной живностью и пропитанной мазутом почвой?

Мы непобедимы. Ведь война, как и любая пошлая драка, идет до перехода одной из сторон своего порога болевой терпимости. За тысячу смертей врага мы заплатим единственной смертью тысячи безымянных солдат. Они не выдержат боли – мы выдержим. «Здоровый государственнический инстинкт» — это естественный анестетик в нашей крови. Мы – как собака, которая не разожмет челюстей даже после смерти. Западные «враги» этого никогда не понимали. И не поймут. Тем, кто верит в non-fungible human being, этого никогда не понять.

И в мирное время мы fungibles среди fungibles. Наша смерть лишь изменит на единичку цифру статистики. Мы – субстрат истории, питательный бульон, на котором цветет плесень истриософских фантазий: Третий Рим, Православная Империя со столицей в Царьграде, Всемирное Государство Рабочих, сплоченный фронт Востока против Запада. И так далее, и так далее, и так далее… (2004)

*

По дороге в церковь.

Партии и другие политические образования, организующие людей вокруг каких-либо интересов, идей или задач, возможно, и полезны для достижения практических целей, даже необходимы для обеспечения общественного блага на определенном этапе исторического пути Человечества, но как только происходит идентификация человека с этими образованиями, начинается поклонение идолам. Самосознание «я – Богов» объединяет меня с людьми (моими братьями), самосознание «я – патриот (демократ, либерал, фашист, зеленый, националист, интернационалист, антиклерикал, консерватор и т.д., и т.п.)» объединяет меня с одними через размежевание с другими, причем дело не в содержании идей, а в самой самоидентификации человека с идеей. Здесь психология важнее идеологии. Нечистый лукав – у него и победа над фашизмом может служить делу фашизма. И никакая контр-идеология тут не поможет. А вот христианство с его запретом служить идолам – надежная защита от происков Сатаны (если только оно само не извращается в идолопоклонничество).

Мой крестик качественно отличен от георгиевских ленточек, которыми расцветились в эти дни наряды москвичей. Подлинная, полная самоидентификация с крестиком сделала бы меня братом всем людям. Ленточки – доброкачественный знак, только пока они знак памяти. Но мой дедушка-ветеран так не гордился своей Победой, как мы сегодня гордимся нашей гордостью за его Победу. Мы прокляты жить былыми победами. Потому нет нам мирского успеха. А сгрудившись вокруг идола, мы еще и удалились от Бога. (2009)

*

В Средние Века политическое сознание было косным, укорененном в традиции. Развитие его обычно представляло собой смену традиций. Политическое сознание на Руси очень долго оставалось зависимым от заимствования чужых традиций. Сперва это была византийская модель, но после константинопольской катастрофы 1204 и русской 1240-х модель эта потеряла актуальность. В какой-то момент Русь встала перед выбором между двумя конкурирующими типами политического мышления: латинским и ордынским. Это была цивилизационная развилка. Латинское доминирование позволяло славянству сохранить свое европейское лицо, но только ценой отказа от православия и связанной с ним культурной самобытности. Ордынское иго не имело опасного для самобытности культурного потенциала, но оно коренным образом перестраивало доселе европейскую по своему духу политическую и социальную структуру русского общества, в т.ч. и его “software” – политическое сознание, – тем самым на века отрывая Русь от Европы. Исторический выбор был осуществлен русской политической элитой в середине XIII века, когда проордынская партия, победив, спасла православие ценою потери русским этносом европейского лица (которым он, несомненно, обладал и по крови, и по византийскому влиянию). Именно тогда возникло уникальное культурно-политическое образование – христианство на субстрате азиатско-ордынского сознания, – которому было суждено веками метаться между Востоком и Западом.

В свете этого выбора, совершенно закономерна канонизация русской Церковью не вождя русского национального сопротивления игу кн. Андрея Ярославовича, а погубившего его с помощью ордынских сабель брата его Александра – князя-коллаборациониста. Здесь любопытно также сравнить двух русских святых: св. мученика кн. Михаила Черниговского, сперва искавшего на Лионском соборе поддержки у латинского Запада, а позже убитого в Орде за отказ совершить языческие обряды, и все того же св. кн. Александра Ярославовича, водившего дружбу с ордынскими беками, вводившего татарские гарнизоны в доселе свободные города, в легкую совершавшего языческие обряды и добившегося интеграции русской элиты в политическую систему Орды. Удивительное соседство, неправда ли? Успешно громя анти-ордынские и про-европейские силы по всей Руси и сдерживая латинскую интервенцию на западных рубежах, вовлекая Орду в русские интересы и наоборот, св. кн. Александр Невский надолго определил восточную границу Европы. В этом его влияние на историческую судьбу континента сравнимо лишь с влиянием Карла Великого – первый положил предел процессу, начатому вторым. Для русского православия это фигура первостепенного масштаба, и совершенно недаром он стал одним из наиболее почитаемых русских святых (определенную роль тут сыграло и возвышение Московского княжества с его про-ордынской политикой, соперничавшего с оплотом патриотических сил – Тверью). И все же, следует с осторожностью подходить к политике этого действительно незаурядного человека и ее оценке в русской исторической традиции. Ведь по той же самой логике следующим русским святым должен стать политический деятель, который откроет российские рубежи Китаю – ради «спасения» православной культуры от всепроникающего пагубного влияния Запада. Возможно, так и случится. Все к тому идет. Пора обновить изрядно стершуюся границу между Востоком и Западом.

Св. Александр Невский – символ русского извечного страха раствориться в мощной цивилизации Западной Европы. В этом он диаметрально противоположен Петру Великому, который так же успешно воевал с Европой (Петр воевал за место в Европе, его предок – за отгораживание от Европы). Св. Александр Невский навеки останется хоругвью тех, чье credo – «что угодно, только не Европа». Он впервые поставил во главу угла практической политики принцип, в соответствии с которым сохранение религиозного партикуляризма ставится выше расовой и цивилизационной солидарности с другими христианскими народами. Россия Петра – это часто неуклюжий, не всегда понятный и предсказуемый кузен европейских наций. Русь Александра была и всегда останется злейшим врагом и ненавистником Европы, союзником каждого, кто решится бросить Западу вызов. Мы считаем себя единственными Христианами, и существование иных христиан, во-первых, оскорбляет наши чувства, во-вторых, ставит перед нами неприятные вопросы. Любая ортодоксия тоталитарна – вариантов быть не должно. Поэтому да здравствует поражение Запада в противостоянии Исламу и да здравствует процветание Русского Православия под китайским протекторатом!

В свете пресловутой «угрозы Запада» любое национальное предательство превращается в заслугу, достойную канонизации.

*

Русское самодержавие было привязано к византийской традиции только ретроспективно. Истинные его корни – в ордынском иге. С одной стороны, татаро-монгольское нашествие настолько ослабило связи внутри русского общества, погрузило это общество в такой хаос, что ни о каком сопротивлении авторитарной тенденции во власти не могло быть и речи. С другой стороны, роль Великого князя (по тогдашней терминологии «улубека») как посредника между русскими и Ордой, отвратителя страшных набегов или, наоборот, инициатора карательных экспедиций, который, вовлекаясь в ордынские дела действительно рискует жизнью, делали его для своих подданных в буквальном смысле источником жизни и смерти, и как «дающий жизнь», Великий князь считал себя в праве ею владеть. Два века ордынского ига качественно изменили русское общество, русского человека, русского правителя. Это не только досадная задержка в развитии, не временное отклонение в сторону – это разрыв.

*

Возвращаясь к пройденному. «Александр и Андрей» – какая драма! Какую оперу можно было бы написать на эту тему! XIII век. Русь осуществляет исторический выбор: сохранить свою государственность ценою риска потерять свою веру или сохранить свою веру ценою потери независимости, национальной государственности, народной чести. Русь фактически добровольно отдает себя под татаро-монгольское иго – ради сохранения православной веры. Что было потом (набеги, погромы, пожары, рабство, унижения) – за рамками сюжета. Никаких исторических оценок! Только чистый выбор – драма выбора. Личности – да какие! – Александр и Андрей. Да кочевники с латинянами с двух сторон, да межевой камень Европы, который будет установлен либо на Волге, либо у Смоленска. Но главное – ценностный выбор: национальной чувство против преданности вере, доблесть против политического расчета и т.д. (2005)

*

Возможно, уже наше поколение станет свидетелем разложения либеральных и социалистических демократий Запада. Массовая демократия подрывает экономическую конкурентоспособность обществ, оказывается беззащитной перед прогрессом информационных технологий (возможность манипуляции сознанием), в своей аморфности уязвима перед давлением более компактных и монолитных этно-культурных меньшинств. И тем не менее, оценивая значение демократии на Западе, нельзя не отметить, что она уже послужила органичному разрешению многих проблем, стоявших перед западными обществами. В России большинство этих проблем не решены и поныне. Мы ждем «заката Европы», как нерадивый батрак – конца трудового дня. Но мы-то должны быть не батраками, а хозяевами своей земли, и на исходе дня нам дано не радоваться, что солнце садится, а беспокоиться, что ночь застанет наше поле невспаханным. Время работает против нас.

Запад пришел от демократии к массовому обществу, у нас же массовое общество сложилось вне демократии. Возможен ли обратный процесс – возникновение демократии в массовом обществе? Демократия взросла на почве рационализма, самодисциплины и ответственности социальных элит (чаще всего – деловых) и разлагается в массовом обществе. У нас массы впитали в себя идеи равенства и ненависть к элите раньше, чем сложились устойчивые механизмы и традиция демократии. Таким образом, мы тщетно пытаемся возвести здание демократии на почве иррациональности, неспособности к дисциплине и полной безответственности. Это невозможно.

Успешное развитие демократии в России возможно лишь через упразднение массового общества, ограничение равенства и формирование ответственной и рационально мыслящей элиты. Как? Хороший вопрос. (2005)

*

Если вам нужна аллегория для отношений «Россия-Запад», возьмите сцену встречи двух китобойных судов из «Моби Дика» — отдающегося своему делу и потому успешно свое дело исполняющего «Холостяка» и озабоченного прежде всего погоней за Белым Китом «Пекода».

«Сюда, сюда, у нас тут весело; мой корабль полон и мы идем домой!» — «До чего наглы и бесцеремонны дураки!.. Плыви своей дорогой, а я своей. Эй, на баке! Поставить все паруса, держать круче!»

«И между тем как один корабль весело бежал по ветру, другой упорно шел против ветра; так и расстались два китобойца, и в то время как люди на «Пекоде» долго не сводили задумчивых взоров с удалявшегося «Холостяка», на «Холостяке» никто даже и не обратил на них внимания, так поглощены были там своим буйным весельем.»

Ну, чем плоха аллегория! (2005)

*

Официозная «русская идея» 2004: «православие, НВП, футбол». И неудивительно, что коррелят этой идеи в народном сознании был выражен именно русским футболистом. «Х*й вам! Х*й!» Сказано в камеру британского телевидения, обращено ко всему Западу. Блок бы точнее не выразил. Означает: «Не добьетесь!» Кто не добьется? «Они», Запад. От кого не добьется? От «нас», русских. Чего не добьется? А ничего не добьется. Ни-че-го! Вот в том, чтобы никто от нас ничего ни в коем случае не добивался, и заключается наша «русская идея». Великая и бессодержательная. (2004)

*

Мое отношение к Западу неоднозначно, но отнюдь не запутанно.

Если твой сосед не мочится на лестничной клетке, не бьет жену, отремонтировал квартиру, каждый день ходит на работу и на этом основании почитает себя идеалом, образцом для подражания, объектом для поклонения, верхом святости и вообще венцом творения, то не надо подражать ему из-за всех этих надуманных эпитетов, а надо подражать ему только из-за того, что не мочиться на лестничной клетке, не бить жену, обустраивать свое жилище, работать и зарабатывать, на самом деле, очень удобно и выгодно. Поклоняться самомнению Запада так же глупо, как ежедневно колошматить свою жену назло ханже-соседу. Надо уважать чужие достоинства и на их фоне ясно видеть свои недостатки. Надо взять лучшее из чужого багажа, беспощадно расстаться с худшим из своего багажа и тогда уже идти своей дорогой. (2004)

*

В чем заключается та «душевность», которой так не хватает в европейцах? Мы, русские, очень клейкие – прилипаем ко всему, до чего прикасаемся. Западный же человек – это человек-в-себе и для-себя. Вот он, единый, неделимый и самотождественный, а вот мир, проносящийся мимо него, как пейзаж в окне поезда проносится мимо путешественника. Западный человек целым и невредимым движется навстречу потоку времени. Русский человек, прилипая то к одному, то к другому, оставляет во времени и в пространстве отодранные частички себя. При расставании европеец прирастает воспоминаниями, русский же навсегда что-то в себе теряет. Этого-то мы и не можем «им» простить. Мы не можем понять, как, распрощавшись с нами, они могут оставаться такими цельными, как и до прощания. То, что они, быть может, вспоминают с радостью о нас на досуге, не оправдывает их, если к светлым воспоминаниям не примешивается ощущение невосполнимой утраты, а оно не примешивается, ибо западный человек живет прежде всего своею жизнью и от нас того же, кстати, ожидает. Очень многое у них лучше, чем у нас, именно из-за того, что они больше думают о себе, о своей семье, о своих детях, о своем деле, о своей стране. И все же нам в этом чувствуется какая-то их ущербность. Что лучше? А ничего не лучше. Им сделаться похожими на нас значит растерять многое из их замечательных достижений. Нам сделаться похожими на них – такое возможно только ценой жертвы нашей душевностью. Вопрос вкуса и выбора. (2004)

*

Европейцы со своей рациональной внешней политикой никогда не понимали России. Они строили империи ради выгоды, Россия – неизвестно зачем. Их империи обогащали метрополии, Российская держава удушала себя собственным весом. В русской иррациональности европейцы видели какое-то непонятное, непредсказуемое, а потому опасное «византийское» коварство. Правда же в том, что русские сами не понимали, что и зачем делали. Понимают ли сегодня?

[Как часто Россия в своей внешней политике имитирует Запад – чаще всего Запад вчерашний и превратно истолкованный. Запад в нашем кривом зеркале себя не узнает. А зря, мог бы узнать о себе что-то новое. Вон Иван Карамазов, увидев себя в Смердякове, потом с чертом очень содержательно пообщался. А вот как бы нам с нашей смердяковщиной наконец покончить! Стать самими собой…

Неужели наша историческая миссия служить зеркалом для Европы? Не верю!] (2003)

*

Весь мир занят своею собственной жизнью, и только мы, русские, сидим в осаде. Осажденные миром, занятым своею собственной жизнью. (2004)

*

Россия всегда была исключительно удачлива в своих глупостях и на редкость невезуча во всем выгодном и целесообразном. (2003)

*

Россия – дамочка с активной жизненной позицией, у которой дома голодный и неухоженный ребенок. (2004)

*

Европейское социальное государство – плод столетий самоистязательной дисциплины. Оно не заслуга современного европейца – этот гуляет скорее за счет предков, а возможно, и за счет потомков тоже. Многое должна была претерпеть и перетерпеть Европа, прежде чем она достигла сегодняшнего благополучия. Вора вешали за медную монету, безработного вешали за то, что ему некуда приткнуться, тот, у кого работа была, вкалывал побольше античного раба, беспощадное отношение к слабым, беспощадное отношение к себе и своей семье, лишь бы не оказаться среди слабых. Достоевский в «Игроке» очень верно подметил всю неприглядность пути к буржуазному благополучию.

Только непонятно, на каком основании мы-то претендуем на подобное материальное благополучие? Мы никогда не сковывали себя цепями дисциплины, не иссушали свою душу страстью к наживе в стремлении оставить детям чуть больше, чем получили от родителей. Мы не совершали подвига ежедневного, настойчивого трудолюбия. Нам легче отдать жизнь за что-нибудь или даже просто так, чем усидчиво, изо дня в день добиваться поставленной цели, отдавая делу всего себя. Мы способны на многие подвиги, но не на этот

Нас порют – мы кое-как работаем, приходит враг – мы его героически побиваем, когда же на нашем небосклоне светит солнышко, мы укладываемся поудобнее, греем косточки, треплемся с друзьями, пьем горькую, поем песни, в лучшем случае, заглядываем в церковь. И никаких амбициозных целей в пределах земного существования, никакого личного дела, унаследованного от предков, которое надо передать детям, никакого чувства ответственности ни по отношению к первым, ни по отношению ко вторым. Живем, аки птицы Божьи. Оттого и душа у нас капитализмом не изнасилованная. Другим чем – да, а капитализмом – нет.

И как при этом можем мы претендовать на материальное процветание? Ведь мы для этого не предпринимали никаких усилий, не приносили никаких жертв, не ломали себя. Достоевский прав, мы никогда не хотели из поколения в поколение надрываться ради буржуазного счастья. Верить в Бога и играть на рулетке – вот наше представление о путях достижения благосостояния. Кропотливый, отупляющий, жертвенный труд поколений этих муравьев капитализма вызывает в нас, как и в Достоевском, омерзение.

Да, мы такие, говорит Достоевский, и не хотим быть иными. И он прав. Но надо при этом ясно понимать, что, будучи такими, мы имеем право претендовать на чистоту религиозности, на высокую духовность, на воинскую доблесть, но никак не на материальное благополучие. В области материальной культуры и связанных с нею материальных отношений мы – Попрыгунья Стрекоза, которая все летом занималась тем, что ей нравилось, а теперь с завистью смотрит на плоды кропотливых трудов муравья. Не исключено, что ожиревший и обленившийся муравей-социалист похерит свой поколениями отстраивавшийся муравейник. Не исключаю, что Стрекозу, как только она околеет от первых же морозов, ждет за ее праведное порхание Царство Небесное. Но сейчас, вот в этот самый момент и вот в этой самой реальности, факт налицо – у муравья есть муравейник, а у продрогшей стрекозы нет ничего, кроме гонора и зависти. Ну а там уж как Бог рассудит. (2004)

*

XIX век. Западноевропейский и русский пути: воля к воле и вера в веру. (2002)

*

Русскому легче броситься на амбразуру, чем не курить в засаде. (2003)

*

Современная (т.е. капиталистическая) экономика – конкурентная, мобильная, глобализирующаяся – требует (от этого зависит благополучие и даже выживание любого государства) модернизации общества (модернизация значит не улучшение – «улучшение» есть понятие оценочное, – а приведение в соответствие с вызовами современности и целями, диктуемыми задачей выживания в данной внешней среде).

В некоторых странах (например, в Англии) процесс модернизации протекал постепенно и органично, хотя не всегда безболезненно. Другие страны (Германия, Россия), наоборот, столкнулись с ужесточением требований внешней среды на стадии, когда их общества внутренне еще не созрели для коренных перемен. Внешнее конкурентное давление в какой-то момент вынудило их власти пойти на ломку традиционалистских обществ и насаждение институтов общества модернизированного (т.е. более приспособленного к вызовам современности). Но общество состоит не только из институциональной структуры, оно содержит также идейную начинку и образ мышления. Именно этот “software” общества, не поддающийся мгновенному реформированию по воле власти, восстал против новых структур и навязываемой ими новой этики отношений (мораль выступает в обществе как операционная система, связь между hardware и software). Сами попытки насильственной модернизации и порождаемый ими традиционалистский бунт растянулись на десятилетия, даже на века. В случае Германии лишь национальная катастрофа, полная и очевидная (а не оставляющая надежду, как в 1918 году), сумела примирить идеалы и психологию общества с новой структурой отношений. Из нации пришлось выпустить почти всю кровь, чтобы с нею ушла надежда на возможность успешного возврата «традиционного» общества. А Россия – какую цену предстоит заплатить России за освобождение от веры в возможность не только идти в направлении, обратном историческому движению всего мира, но еще и повести за собою мир? Только великая трагедия оторвет Россию от ее прошлого, в которое она вросла не только своими корнями (что было бы нормально), но и ветвями, вплоть до самых молодых побегов. Но чтобы пережить очищение, ей надо сперва выжить в трагедии. Да поможет ей Бог! (2004)

*

Русский человек безгранично добр и сострадателен ко всякому человеческому существу. Если некто не вызывает у него доброго и сострадательного отношения, этот некто, во избежание душевного диссонанса, выносится за рамки Человечества. Все, кто в данный момент рождает в русском ненависть – инородцы, иноверцы, атеисты, нигилисты, аристократы, буржуи, полицейские, церковники, белые, красные, враги народа, захватчики, предатели, коммунисты, либералы, космополиты и т.п. – не люди, поэтому они недостойны и человеческого отношения, отношение к ним выводится за пределы человечности и нравственности (очень характерно столь эмоциональное и выразительное слово «нелюди», которым мы так любим бросаться). Поэтому добрейший и сострадательнейший русский человек способен на невозможную жестокость и бессердечность. Ему противна западная правовая казуистика о наказании как восстановлении справедливости, воспитательной мере или акте устрашения. Нет, согрешивший человек должен быть по-христиански прощен. В то же время «нелюди» должны находиться вне христианских и даже вне человеческих законов. Им не может быть прощения, к ним не может быть жалости.

Эта особенность не терпящего ни дисгармонии, ни компромисса русского сознания многое объясняет в русской истории и русской жизни. Более того, многое без ее понимания может показаться бессмысленным и хаотичным. Отлучение «изгоев», «нелюдей» от человеческого рода, их исключение из сферы человеческого (человечного) отношения сугубо бессознательно и субъективно. Отсюда контрастность и нестабильность отношений между людьми в России. Отсюда некритическое отторжение «чуждого» и «враждебного», отсутствие способности и желания понимать своего противника, вытесняемого за рамки рода людского – «Он нелюдь, зачем его понимать?» Как следствие – парадокс русской «всеотзывчивости»: немец, испанец, эскимос или папуас вызывают в русском желание их понимать, симпатию и живое сострадание, поскольку признаются людьми (поскольку нет оснований их таковыми не признавать); в то же время отношение русского к своему ближайшему соседу может характеризоваться безжалостностью, полным отторжением, совершенным нежеланием понимать его и вообще признавать его за человека.

Возможно, в формировании этой черты русской психики немаловажную роль сыграло православие и православное воспитание – императив христианского отношения к ближнему в русском сознании столь силен, что при отсутствии у подавляющего большинства христиан духовных сил для его бескомпромиссного воплощения в жизнь происходит вытеснение из сознания христианина реальности, этому императиву противоречащей. Это позволяет людям жить в нашем несовершенном мире с чистой совестью, да еще и ощущать свое нравственное превосходство над окружающими. Все, что способно угрожать чистой совести, вызывает агрессивное отторжение. В частном случае это может выглядеть как «Если к человеку невозможно относиться по-христиански, значит он – нехристь» или «Если человек не вызывает у меня любви, значит он не человек», ибо сознание требует от меня любви и не смирится с моим несоответствием идеалу.

Видимо, не только разум, но и совесть способно на казуистику. Только казуистика совести бессознательна, а потому коварна.

Тут пришел на ум пример из Лескова: один герой, по-своему симпатичный автору и читателю, далеко не конченый человек, даже не вспоминает про своих брошенных жен и оставленных детей, т.к. они не были покрещены (т.е. их для него как бы и не существует) и без угрызений совести убивает женщину – румынку, по-моему, – т.к. она «некрещеная душа» (почему некрещеная – румыны ведь христиане и вроде бы даже православные?). И это неглупый, рассудительный, по-своему благородный человек, принявший монашество (конечно же, отнюдь не из угрызений совести). Он – русский.

[Второй случай, на самом деле, не из «Очарованного странника», но где-то я на него наталкивался.] (2004)

*

После 1861 года капитализм прошелся по России, как пожар. Вернее было бы сравнить это историческое событие с природным катаклизмом, радикальным образом изменившим климат и экологическую среду. Сформированные старым климатом, хорошо к нему приспособленные виды оказались беззащитными перед столь резкими переменами, неспособными к немедленной адаптации [болезненность искусственных реформ – обычная плата за неспособность к органичному развитию]. В то же время отдельные виды, часто бывшие в рамках старой системы маргинальными, оказались более способными добиваться успеха при новом положении вещей. Надо понимать, что воспитанная девятью веками православия, четырьмя веками самодержавия, двумя столетиями крепостного права внизу и тем же сроком европейской рыцарско-аристократической с примесью Просвещения культуры наверху коренная часть населения представляла собой наименее приспособленную к капитализму из европейских наций. Вдруг многое из того, что доселе считалось «недолжным», сделалось необходимым для достижения успеха, многие традиционные ценности оказались препятствием для приспособления к новому порядку вещей. Адаптировавшееся меньшинство стало вызывать нравственную неприязнь запутавшегося в неразрешимом конфликте между старыми ценностями и новой реальностью большинства. Хуже всего то, что и достоинства, и недостатки русского характера одинаково неблагоприятны для принятия капитализма. Психологическая травма для русского народа от стремительных, радикальных и непонятных ему перемен умножалась тем, что при новом порядке вещей «плохие» (в соответствии со старой, привычной шкалой ценностей) почти всегда торжествовали над «хорошими» (по той же шкале).

1861 год должен был случиться, иначе экономическая отсталость России в скором времени переросла в военно-политическую расслабленность. Но 1861 год неотвратимо вел к бурному развитию капиталистических отношений, к которым большая часть населения была не готова и которые в данной ситуации благоприятствовали возвышению ранее маргинальных меньшинств, наименее связанных с традиционными ценностями (лучше сказать, традиционными ценностями наименее связанных). Экономика по-новому поделила страну на сильных и слабых, причем низкий уровень деловой этики первых (из-за отсутствия вековой традиции капиталистических отношений) вкупе с низким уровнем деловых способностей вторых (из-за вековой традиции безынициативности и нравственного отторжения буржуазного духа – неясно, что первично) сделали этот раскол буквально зияющим. Что могла тут поделать государственная власть? Урезонить сильных, но прежде всего, помочь слабым адаптироваться к новым отношениям, т.е. дать им шанс стать сильными. Что же она сделала? Настойчиво и безрезультатно боролась с сильными – иначе говоря, боролась с объективными законами капитализма. На стремительно высыхающем озере царское правительство вместо того, чтобы учить рыб дышать воздухом и делаться земноводными, с завидным упорством топило в мелеющей луже уже переселившихся на сушу тварей. В этом смысле, политика Александра III-Победоносцева представляется мне Лигой в защиту динозавров и программой возвращения Земли в Юрский период.

Сделать сильных слабыми кажется более легкой задачей, чем помочь слабым стать сильными – вот извечный соблазн для российской власти. Христианская вера в царство слабых на Небе часто смешивается в ее сознании с миссией создания царства слабых здесь, на грешной земле (конечно, слабые очень любят называть свое царство сильным, но может ли сильное царство состоять из слабых!). Экономические аспекты модернизации неотделимы от ее политических, социальных, культурных аспектов, причем часто аспектов негативных. Утопическое желание иметь все выгоды модернизации, ничем за это не заплатив, или анти-утопическое, но столь же нереалистическое, желание вовсе отказаться от модернизации на почве ее несовместимости с традиционными ценностями – другой извечный соблазн российской власти. (2004)

*

Активный поиск национальной идеи – это отнюдь не блажь. Национальный идее отводится очень важная функция в заново формирующемся русском мировоззрении.

В логике русского национализма есть брешь, которой не было в логике его старшего брата – национализма немецкого. Последний опирался на биологические теории и основывался на «единстве крови». Тут все понятно. Русский национализм открещивается от чистого биологизма и претендует на духовность. Это серьезная претензия. Чтобы с этих позиций обосновать исключительность русского народа, его великое предназначение, непригодность для него обыкновенного исторического пути, необходимо доказать присутствие в его душе чего-то не просто самобытного, но принципиально важного и неповторимого. Именно эта неповторимость и судьбоносность и должны найти отражение в «национальной идее».

Таким образом, национальная идея является предпосылкой для построения националистической идеологии на базе не физиологии, а души. Выполнима ли эта задача?

[Да, выполнима. Через избранничество православного народа, чьи ценности не подвержены тлетворному влиянию западного либерализма. Россия стоит у основ нового Традиционалистского Интернационала, как некогда СССР стоял у основ Интернационала Коммунистического. Все лузеры Глобализации смотрят на нас с надеждой, а их становится все больше и больше… Новые угнетенные получили новую надежду.

Для новых угнетенных мира национализм Новой России плохо различим за ее борьбой с глобализацией. Поэтому у Традиционалистского Интернационала есть политическое будущее. Причем, как и в истории с нацистской Германией, за Россию играют как ультра-правые и традиционалисты всех наций, для которых мы успешная модель, так и левые пацифисты, подрывающие способность своих наций к отпору. Таким образом, на платформе антиглобализма России удалось соединить всех, кто недоволен status quo в западной политике. Россия сумела сделать себя альтернативой мучительной глобализации, безответственности западных элит и провалу бездарно управлявшихся мега-проектов, вроде ЕС.

И, как и в истории с Коммунистическим Интернационалом, реальное положение дел внутри страны-лидера (репрессии 30-х в СССР, к примеру) не играет большой роли. Главное, Россия – центр борьбы с тем, что представляется новым угнетенным мира основной угрозой их благополучию – с глобализацией, с либеральными и социал-демократическими элитами, с политической гегемонией США и экономической гегемонией Германии. В данном случае ролевая функция важнее реальности.

Главная угроза Интернационалу – экономическая слабость России. Но и СССР 20-х годов тоже не был экономическим тяжеловесом. Проводя структурные параллели, у России есть шансы, если она дотянет до конфликта Запада с Китаем, не ввязавшись в войну первой. — 2016] (2004)

*

Еврей способен разделить с русским его язык, культуру, патриотизм, даже религию, но не его мифы. Сознание русского в основе своей мифологично. Мифотворчество не прекращается ни на мгновение и постоянно творит свою реальность. Пространство русского сознания изгибается под воздействием силы гравитации мифов, еврейское же сознание существует практически в евклидовом пространстве, еврей не только не понимает, он не чувствует русского мифа. Три с лишним тысячи лет бытийно-исторического опыта – лучшая вакцина от иррациональных искривлений сознания. Лишь современники Моисея, быть может, обладали сознанием, сходным с русским. Поэтому еврею не понять, как то, что еще вчера было обыденным, вдруг стало сегодня священным. Его рациональный, аналитический ум разлагает этот факт и видит в нем ошибку, логическое противоречие, блажь, а для русского, это – реалия бытия, которая реальнее всякой объективной реальности. Вот почему, помимо всего прочего, еврею трудно преуспеть в российской публичной политике – он находит общий язык с русской элитой на основе общей культуры и даже общего менталитета, но для воздействия на простой народ нужно нутром понимать, чувствовать его мифы, а этого нет (как нет этого и у радикальных западников среди русской интеллигенции). (2004)

*

Вам нужна русская национальная идея? Это – льготы.

Что такое льготы? Во-первых, все – общее, да так, чтобы не платить. Во-вторых, это подачка от Самого Главного Хозяина – государства, президента, царя, – а не позорный приработок у гнусного «буржуина», который такой же как ты, но только почему-то богатый. В-третьих, это то, что отличает, т.е., по идее, положено не каждому, а раз тебе положено, значит, ты заслужил, даже если на деле это отличие получают практически все. Нет, льготы – это не то, что можно измерить «в денежном эквиваленте». В них очень велик non-tangible component. Они – концентрированная форма отношения между русским человеком и русским государством. Все реформы в истории России содержали элемент нового положения о льготах.

Что такое «идея» в политическом смысле? То, что соединяет людей, дает им самоидентификацию, в конце концов, поднимает на борьбу. За какие из своих прав готовы подняться наши соотечественники? За свободу? Нет. За правовое государство? Тоже нет. За уважение к себе? Опять нет. За безопасность своих детей? Пожалуй, но очень вяло. За льготы? Да! Да! Да! и не надо ваших глупостей про «денежные компенсации». Льготы, льготы ueber alles! С кем же тогда идентифицирует себя русский человек? Со льготником. Да, да, все мы в России льготники. И главное отношение в нашем обществе – это отношение между источником льгот («Царем») и получателем льгот (народом). И хотел бы я посмотреть на того, кто рискнет это отношение нарушить.

Ну ни дать не взять – римский плебс времен Клавдиев. (2004)

*

Верните людям их льготы в обмен на их право голоса! Пусть судьбу страны определяют те, кто способен жить самостоятельно. Хочешь голосовать – откажись от халявы. Хочешь халявы – будь любезен, не голосуй. Россия и так была не готова к демократии, а тут ей еще пересадили самую позднюю, самую развратную, самую упадочную версию – массовую демократию с социалистическим уклоном. А нам с элитарной демократии XVIII века начинать надо. Правда, здоровой элиты у нас тоже нет.

Долой принципы всеобщей демократии! Образовательный ценз. Имущественный ценз, определяемый по сумме уплачиваемых налогов. Исключение только за особые заслуги перед Отечеством. К тому же для допуска к участию в голосовании – тест на понимание основ гражданского общества, экономики, на превышение элементарного, «санитарного» уровня здравого смысла. Система должна быть открытой – каждый должен иметь возможность в ней участвовать, но для этого ему надо приложить какой-то минимум усилий. Наши соотечественники не ценят гражданские права – тем лучше! Пусть у нас человек рождается без некоторых прав и добивается их трудом. Когда права не будут даваться за так – тогда будут их ценить.

У нас нет времени выращивать демократию из местного самоуправления. Генеалогически это было бы правильно, но с местным самоуправлением мы отстаем лет на тысячу. А мир идет вперед. А мир глобализируется и не по чьей-то злой воле, а в силу объективных процессов, и тем самым делается еще более непредсказуемым и опасным. На отдельных островах архаические виды животных еще способны выживать, но когда эти острова сталкиваются с материком, когда на них приходит его фауна, более приспособленная к выживанию, более конкурентоспособная, эндемическая живность островов обречена на вымирание – у нее нет времени (каких-то там 20-30 миллионов лет) на то, чтобы эволюционировать. Любой способ выравнивания нашей архаической, атавистической социально-экономической структуры с передовыми образцами эффективности будет болезненным, крайне болезненным. Надо усвоить, что в нашем положении все неболезненное есть на деле путь к гибели. Наркотик вместе борьбы за выживание нации.

Мы погибнем, если не станем в политике реалистами. Политический реалист фокусирует свое внимание на действительности с ее проблемами, концентрирует свои усилия на решении этих проблем, ясно понимая, что «идеальных» решений не бывает, что любое решение со временем порождает новые проблемы, которые придется решать. Развитие по природе своей идет от проблемы к проблеме – иного развития не существует. Политический идеалист не согласен на «несовершенные» решения проблем – он ищет Идею, которая, будучи воплощенной, сразу и на всегда снимет все проблемы. А потому эволюция путем разрешения частных проблем кажется ему пошлой и низкой, и потому для него нет разницы между обществом лучшим и худшим, поскольку оба они не идеальны, между буржуазным санаторием и тоталитарным концлагерем, если оба не Царство Божье на земле. Концлагерь даже предпочтительней тем, что в нем зеки больше ощущают неприемлемость действительности, чаще мечтают об Идеале. Когда политический идеализм руководит обществом, оно делается неспособным к решению своих проблем. Проблемы десятилетиями, веками накапливаются – начни решать одни, и тебя тут же заваливает остальными. Тогда является национальный «спаситель», добрый отец своего народа и произносит: «Закройте дверь шкафа с проблемами и больше к нему не приближайтесь, лучше молитесь о том, чтобы проблем в мире совсем не было.» Народ рад, народ благодарен, но когда-нибудь шкаф переполнится и его разорвет.

Россия – яркий пример страны, политическое мышление в которой идеалистично. Последняя проблема, органично разрешенная русскими, – татаро-монгольское иго. Потом начались фантазии. Цари, вроде Петра, расчищали топором немного свободного места, но ненадолго – когда проблемы не разрешаются обществом органично, любая дающая свободу движений пустота ими быстро зарастает. Пренебрежение к проблемам своего народа временами даже давало российской власти некоторое преимущество – дважды позволяло создать империю, – но это преимущество оплачивалось постоянным отодвиганием разрастающихся, спутывающихся в клубок, сваливающихся в комки проблем в будущее. Мы живем в эпоху, когда это будущее наступило. Либо мы сумеем у самих себя и без наркоза удалить душащую нас опухоль со всеми ее метастазами, либо обдолбаемся морфием и будем галлюцинировать, пока не придет конец. Первое невероятно – ну что ж, мы верим в чудеса. Сегодня не верить в чудо равнозначно тому, чтобы поставить на России жирный крест. Без чуда ей не выжить.

В роковые времена надо уметь жертвовать своими драгоценными идеалами. Как промежуточное решение я готов принять монархию, даже диктатуру, если только это не популистская диктатура, зависимая от черни и заигрывающая с нею. Гаю Марию должно противопоставить Суллу, но не с тем, чтобы «тормозить» ситуацию, а с тем, чтобы преломить инерцию политического мышления, разобраться с валом накопившихся за века проблем. Иначе скоро опять возникнут Катилины и Цезари, и окончательно установится классовое государство черни, ее принцепсов и временщиков. (2005)

*

Иметь в друзьях Китай, привязанный к нашим нефти и газу, — все равно, что приучить взрослого льва приходить за пищей к вашей хижине: когда-нибудь ему окажется мало того, что вы ему даете, и он слопает вас самих.

Зачем Гитлер в 1941 году оккупировал дружественную ему Румынию? Гитлер затевал большую войну, а Румыния была для него главным источником нефти, потеря которого в результате какой-нибудь румынской внутриполитической проблемы (а кто может от этого гарантировать?) была бы для Германии катастрофой. Amicvs Antonescv, sed magna amica certitvdia.

Через сколько лет посмеет наш Друг-Лев разинуть пасть на один Красивый остров в Тихом Океане? Если на престоле «Империи Добра» будут по-прежнему чередоваться Мартовские Зайцы и Шляпники, то очень скоро – лет через 10-20. Даже при всей своей (как мы предполагаем) любви к нам, сможет ли позволить себе наш Друг-Лев совершить прыжок через пролив, не обеспечив себе стопроцентно надежного снабжения стратегическим ресурсом? Посмеет ли сделать успех своего предприятия, в котором на карту буде поставлена судьба нации, заложником нашей верности, и это когда все усилия Запада будут направлены на то, чтобы переманить нас к себе, в крайнем случае, даже заменить у нас политический режим? Да к тому же когда миллиарду пребывающих в состоянии душевного подъема к северу от Великой Стены противостоят какие-то двадцать миллионов деморализованных. Делайте выводы сами.

О чем думают наши вожди? Да ни о чем! У них менталитет закомплексованной деревенской девки. Хахаль попросил ее перед совокуплением подмыться, а в ней взыграл гонор, и теперь она готова лечь под любого, кто способен набить ее бывшему хахалю морду. В результате догуляется до беды – хахалю еще ее целостность от нового дружка защищать придется (китайская Сибирь – худший кошмар для американцев, если они еще не окончательно выжили из ума). Складывается впечатление, что нашу красну-девицу ее будущее заботит меньше, чем всех остальных. Это потому что она баба-дура.

Не пора ли перестать быть бабой-дурой? В конце концов, это уже делается действительно опасным! (2005)

*

До 90-х годов мы сравнивали нашу действительность с мифом об Америке, теперь – американскую реальность с мифом о себе. (2005)

*

Женщины, когда хотят начать новую жизнь, меняют прическу, русские – свою историю. Для настроения.

Тогда только непонятно, зачем заботиться о своем будущем, когда рано или поздно оно все равно станет прошлым, которое можно будет без усилий сделать каким угодно. Русские и не заботятся.

«Вот с таким прошлым – говорит русский, поправляя свою историю – нам и менять ничего не надо.» Благодать! (2005)

*

Принося извинения за свое прошлое, народ утверждает себя в качестве хозяина своей судьбы. Кто бы «это» не сделал – царь, генсек, фюрер, президент – он сделал это с нашего дозволения, не мог бы без него ничего сделать. Разве в этом, наряду с горечью раскаяния, не слышатся гордые нотки свободного сознания? Брать ответственность на себя не только благородно – в этом есть еще и утверждение своего права. Отвечаю – значит мое.

Неудивительно, что кое-кто так не желает, чтобы русский народ приносил свои извинения. Народ, извинившийся за свое прошлое, никогда не допустил бы, чтобы действия его современных властей вынудили его детей приносить свои извинения. Народ, способный приносить извинения, – это возмужавший народ. Только инфантильные народы ищут, за кого бы спрятаться от того, что его расстраивает, и страшатся извинениями уронить свой «престиж». С народом, не доказавшим своей зрелости, не будут считаться ни в мире, ни даже его собственная власть. И верно! Что говорить с ребенком – если есть вопросы, обратитесь ко взрослому.

Апофеоз автократии. Так «заботливые» родители порабощают свое дитя, потакая ему и в обмен на послушание делая за него мелочи, которые тому почему-то особенно в обузу. «Если ты так боишься соседской собаки, папа сходит вместо тебя к колодцу, а ты за это будешь хорошим мальчиком.» Наивный ребенок полагает, что освобождение от мелкой обузы ему ничего не стоило, – на самом же деле, оно стоило ему безмерно много – его свободы, его взросления, а возможно, и его судьбы. (2005)

*

Оптический обман. Вслух отрицается, но про себя подразумевается, что человек (народ) в ответе за своих предков. На самом же деле, он в ответе за своих потомков. Иллюзия возникает из-за того, что прошлое реально и очевидно, а будущее – нет. Но зато на своих предков человек не может никак повлиять, а на своих потомков может. Мы творим не уже определенное прошлое, а еще не определенное будущее, которое обретает большую определенность с каждым нашим поступком.

Имеет ли тогда смысл чувство исторической вины? Да, но только в качестве средства прерывании «континуума идентичности». Оно формирует сознание того, что «да, мы по-прежнему тот же народ с той же историей, но мы уже не те люди, и мы уже никогда не сможем совершить те же ужасные поступки». Чувство исторической вины размыкает окружности, по которым история народа постоянно возвращается к одному и тому же. Оно «выпрямляет» линию истории. Пока не разорвана идентификационная связь с предками в части совершавшихся ими зол и неправд, пока их ошибки и преступления оправдываются, всегда существует вероятность возвращения к тому же злу. Вот для чего нужно чувство исторической вины.

Разрыв полной самоидентификации с предками отнюдь не означает потери национальной идентичности. Немцы, которые заявляют: «мы уже не те немцы, что легко подпадали под очарование милитаризма и строили газовые камеры», совсем не теряют от этого своей «немецкости». Точно так же, как русские, которые решились бы сказать: «мы больше не те русские, для которых человеческая жизнь имела малую цену, смиренные в рабстве и беспощадные в бунте», не стали бы тем самым менее русскими, но предохранили бы себя и своих потомков от циклического чередования тоталитаризма и смуты.

Покаяние и чувство вины на национальном уровне имеют сугубо прагматический смысл. Глупо искусственно поддерживать в себе раскаяние в древних, раз и навсегда искорененных преступлениях (работорговля, костры инквизиции, крестовые походы). Ужасы религиозных войн в Европе навсегда ушли в прошлое [по крайней мере, в рамках этой цивилизации], унеся с собою и нужду в чувстве вины за них. Напротив, разгром Новгорода Иваном IV, корейская авантюра 1904 года и коллапс гражданских инстинктов в 1917 году являются еще вполне живыми, т.е. способными повториться, архетипами. Здесь бы и не помешало чувство исторической вины. Но потому и могут повториться старые трагедии, что этого чувства вины нет. Мы ведем себя, как будто самая большая наша ценность – наше прошлое, за которое мы готовы кому угодно глотку порвать, а на самом деле, самой большой нашей ценностью должно быть наше будущее. [Будущее – мерило всего, вокруг него должно все выстраиваться.] Да, будущее органично вытекает из прошлого, но оно также у-добряется и облагораживается осознанием – душевным осознанием – былых ошибок.

Ситуация с русским народом сложна тем, что его историческая вина – это прежде всего вина перед самим собой, и эту вину он склонен себе легко прощать. Пока мы не начнем испытывать содрогания от избиения младенцев в Новгороде, от массовых расстрелов Гражданской войны, от сталинских лагерей, пока не начнем испытывать возмущения властью, которая жизнерасточительна в своих авантюрах, пока не начнем испытывать отвращения к массовым изменам своему отечеству в эпоху смут, пока не ощутим своей вины перед всеми убитыми, замученными, растраченными в погоне за политическими и идеологическими химерами, пока не почувствуем живого, острого сострадания к жертвам и их искалеченным судьбам – до тех пор будет цело то зеркало, что отражает наше трагическое прошлое в наше будущее. Только искреннее, только глубоко прочувствованное покаяние может разбить это проклятое зеркало. И тогда, вместо отражения той России, которая была, в нашем будущем откроется образ той России, которая должна быть. (2004)

*

Об истории России. Да, у нас были концлагеря. Зато кто в них сидел! (2003)

*

Трагедия нашего времени. В 90-е годы наши горе-реформаторы заявили целым поколениям, миллионам людей, что из-за советской власти их жизнь была неправильной, убогой, никчемной и бессмысленной. Так-то оно так, но встаньте на место человека, которому заявляют такое – жизнь-то уже прошла, ничего в ней не изменить и не поправить. И что ему в том, что она могла быть лучше, содержательней и счастливей. Сознавать, что жизнь прожита неправильно невыносимо. Когда ценность твоего личного прошлого, которое необратимо, поставлена под вопрос, ты судорожно ищешь ему оправдание. Ты ненавидишь того, кто открывает тебе глаза на ничтожество прожитой тобою жизни, и готов пойти за любым, кто сумеет восстановить ее ценность. Это объясняет, почему реформаторы потерпели крах и почему совершенно определенные силы пришли к власти. Нельзя игнорировать чувства людей.

«Вы жили плохо, а могли бы жить хорошо.» — «Даже если мы жили плохо, то это… только ради величия нашей страны.»  Когда жизнь прожита, и в ней было не много счастья, всякое объяснение утешает. Когда жизнь прожита и прожита тяжело, самое последнее, что вы желали бы услышать – это то, что ее можно было прожить иначе.

Российские «демократы» не сумели дать народу ни уютного настоящего, ни веры в счастливое будущее. При этом они еще и прошлое пожелали у людей отнять. Нынешние лидеры вернули народу веру в их прошлое, и люди были счастливы. (2005)

*

В России «все хорошо», когда людей обязывают верить, что «все хорошо». Когда людям дозволяют верить во все что угодно, люди начинают верить в то, что «все плохо». Поэтому, не позволяйте им верить во все что угодно, и они будут вам премного благодарны. (2004)

*

Что такое политика? Продажа идей электорату. Кто такой политик? Маркетолог.

Основной тезис маркетинга – знать, чего хочет покупатель, производить то, что хочет покупатель. Это не означает слепого следования «общественному мнению». У «покупателя» политики – электората – могут быть конкурирующие интересы и желания. Политик склоняет клиента к покупке своего товара – идеи – в ущерб товарам-идеям других политиков, но для этого его товар должен все-таки соответствовать какому-то из желаний клиента. Например, у человека есть двести рублей. На них он может купить себе что-то одно: книгу, обед в Макдональдс, пару бутылок водки или порнофильм. Можно склонять его к покупке какого-либо из этих товаров, но однозначно бесполезно раскручивать его на приобретение автомобиля, на которого у того нет денег, романа на языке маори, который ему не нужен, или видеокассеты с авторским кино, которое он не поймет. Когда же наши политики (в первую очередь, либералы) поймут, что политика – это не самовыражение личностей, духовно богатых и не очень, не пропихивание никому не понятных и не нужных идей и даже не promotion правды. Политика – это поиск точки пересечения идей и желаний. Глухарь на току и грустный клоун – не политики, а пародия на политиков.

Есть еще и технологии стимулирования спроса через манипуляции сознанием. Но эти франкенштейновские опыты лежат за пределами классического маркетинга.

Лишь то, что действенно, – политика. Все остальное – кухонные разговоры, вынесенные на публику. (2004)

*

Существует два типа политического мышления. Согласно одному, лишь мой самостоятельный контроль над политической жизнью общества может гарантировать мне мои права и экономическое благосостояние. Согласно второму, я ищу, кому бы передоверить этот контроль, чтобы он гарантировал мне заботу о моем благосостоянии. Это очень важное различие. Только народ, сознающий, что лишь его политические права могут полностью гарантировать соблюдение его прав экономических, т.е. только народ, ставящий политические права выше экономического благосостояния, способен к демократии. Осознание того, что свобода выбора и свобода слова важнее короткого рабочего дня и дешевой колбасы, т.к. из свободы выбора и свободы слова могут родиться короткий рабочий день и дешевая колбаса, а вот из короткого рабочего дня и дешевой колбасы свободы не родятся, — такая политическая зрелость есть sine qva non демократии. Альтернативой зрелому сознанию является «вера в доброго папу», который обеспечит дешевую колбасу и другие экономические блага. Это инфантильное сознание соответствует мировосприятию ребенка, который не чувствует себя способным обеспечивать свою жизнь и потому подчиняется отцовской воле в обмен на содержание. Насаждение демократии в народе с инфантильным сознанием не может вызвать у того ничего, кроме невротического срыва.

Наивно полагать, что даже в развитой демократии народ обладает полным контролем над собственной судьбой. Однако сама вера народа в свое самовластие благотворна, ибо побуждает народ отстаивать свои права. Эта вера оживляет формальные инструменты демократии и ограничивает произвол власти. Народы же с инфантильным сознанием, как правило, не имеют ни прав, ни дешевой колбасы в достаточном количестве, ибо те, кого они считают родными папами, далеко не всегда признают их родными детьми.

Инфантильное сознание не есть грех, оно – лишь закономерный этап в созревании человека. Более того, и в рамках такого сознания человеком может быть создано много хорошего. Грех – утверждать, что инфантильное сознание есть норма, а взросление есть грехопадение, отрыв от корней, загнивание, разврат и прочее. Пока ребенок мал, родители, безусловно, должны заботиться о нем и руководить им, но это преступление, когда родители, ради продления своей неограниченной власти, внушают детям, что они всю жизнь должны оставаться детьми, что это их судьба. Такое воспитание способно изуродовать всю жизнь ребенка. Поэтому пропаганда инфантильности, в какие бы наряды она не рядилась, будь то «особый путь» (это вечное-то младенчество!), «патриотизм» (главное – любить папу!), «верность традициям» (спрашивал в пять лет папу, можно ли пойти на горшок, и всю жизнь спрашивай), есть величайшее преступление против народа, ломка его исторической судьбы. Детство – замечательная пора, время формирования личности и накопления сил, но созидательное использование этих сил личностью возможно лишь при условии своевременного взросления. Лишь народ, выросший до понимания того, что «не царь, не Бог и не герой» ответственен за его судьбу, способен в полной мере осуществить свою судьбу, свою миссию, если хотите. А дешевая колбаса, поверьте, приложится.

Не надо насильно зашвыривать неподготовленного ребенка во взрослую жизнь. Но не надо и внушать ему, что быть ребенком есть его большая заслуга, что в памперсах его корни и что в том, чтобы, стоя на вытяжку перед отцом, за обещанную конфетку барабанить заученный стишок, заключается вся его судьба.

[Судьба народа не в том, чтобы оставаться собой, но в том, чтобы развиваться собой. Поэтому не уход от своего прошлого – измена своей судьбе, а застревание в своем прошлом и увиливание от своего будущего.

Как я отношусь к прошлому русского народа? Как к прошлому. Оно будет присутствовать в любом будущем, хотим мы этого или нет, но оно не должно само быть будущим.

Тот сын выполняет свой долг перед отцом, который взрослеет.] (2004)

*

В России сегодня либерализм приемлем не как целостная система, но скорее как направление движения. (2004)

*

По отношению к Европе Россия всегда вела себя, как teenager, т.е. хамила от неуверенности в себе и из желания обратить на себя внимание. Взрослый, самодостаточный человек давно плюнул бы на эту Европу и пошел утверждать себя и реализовывать себя в другом месте. Значит ли это, что надо отвергать все, чему мы научились у Европы? Отнюдь. Это только вернуло бы нас в детство, что в нашем возрасте просто-таки неприлично. Взрослеть надо! Одна из черт взрослого, зрелого сознания – понимание того, что учителя можно превзойти только своими собственными заслугами, а не оплевывая его, что быть учеником совсем не стыдно – стыдно быть бездарным учеником. «Они еще будут гордиться, что были нашими учителями,» — вот как надо думать. (2004)

*

У российской демократии есть будущее. У нее нет настоящего.

Демократия есть объективация воли народа к ответственности за собственную судьбу. На сегодняшний день русский народ не может и не хочет нести бремя такой ответственности.

Русский народ еще молод, и российскому общественному сознанию присуща инфантильность. Как относится к возникшей проблеме взрослый? Он идентифицирует ее, находит ее корни и старается преодолеть ее. Что делает в той же ситуации ребенок? Ребенок ревет, завет маму с папой и от них ожидает решения своих проблем.

Как успокоить ребенка? Можно попытаться объяснить ему, что он уже достаточно взрослый и сам способен преодолевать трудности. Или можно найти ему папу. Путь взросления труден и болезнен. Папа же, пусть и отшлепает, но зато и защитит от необходимости самостоятельно решать свои проблемы. Россия выбрала папу.

В современной России реально могут существовать только две партии: «партия взросления» и «партия вечного детства». (2003)

*

И в XIX веке, и в XX, и сегодня не свобода нужна прежде всего России. России, как воздух, нужно уважение к человеку. Причем не только уважение власти к человеку, но и уважение к человеку другого человека, и особенно, уважение человека к самому себе.

Русский человек сам себя не уважает, от других уважения к себе требует, но других уважать не желает. О какой свободе тут может идти речь! Пока лишь формирование личности, способной к свободе стоит на повестке дня.

(2003)

*

…У нас делаются лидерами экологов не затем, чтобы очистить родной город, а затем, чтобы выторговать одному себе переезд в более чистое место. Отсутствие лояльности индивида обществу и, как результат, взаимное недоверие – главное препятствие для построения у нас civil society…

[Российское общество несет огромные изжержки из-за отсутствия доверия граждан друг к другу – и в экономическом, и в политическом, и в моральном плане. Многие наши беды отсюда. Очень хорошо вспоминается здесь «Вильгельм Телль». — 2016] (2004)

*

Хочу свободы, — говорит русский либерал. – Свободы для кого? Для себя? – Свободы для всех, — отвечает русский либерал, ибо он последователен. – И для тех, кто не понимает, что такое свобода? И для тех, кто не хочет свободы? И для тех, кто свободно пожертвует свободу несвободе, погубит свою свободу и твою? Чего же ты хочешь, русский либерал? (2003)

*

Русский либерализм – ребенок, выросший в неблагополучной семье. (2004)

*

Современный русский патриот – это человек, готовый глотку порвать за Пушкина, которого не читал, и против кока-колы, которую пьет каждый день. Он ненавидит каждый миллиметр проклятой зеленой бумажки, но мать родную за нее продаст. Он считает пьянство и бытовое бескультурье показателем верности своим предкам. Он жлоб и при этом любит поразглагольствовать о широте русской души, он тянет все, что плохо лежит, и при этом клянется, что любит Родину, он никогда и никому не сделал ничего хорошего, но при этом уверен, что является опорой общества. Он неудачник и оттого зол на весь свет. Своей высшей заслугой он почитает слепую веру в величие России и отсутствие сомнений в чем-либо. Он сладострастно наслаждается своей любовью к властям, пока эта любовь не требует лично от него серьезных жертв. Он всеми силами стремится накликать грозу, а когда она грянет, совсем не он встанет первым на защиту Отчизны. Если ему привалит денег, он с удовольствием уедет жить в уютную заграницу, будет потягивать басурманское пивко, хаять местных и утверждать, что заграница была бы куда лучше, живи в ней одни русские. И на такого человека наша власть полагается, проектируя будущее России! (2004)

*

Европейцы убили своего Бога и пустились во все тяжкие. Русскому для паскудства мало отделаться от Бога, ему непременно надобно сделать Бога своим сообщником. Европейский праздник непослушания с его животно-невинным безбожным развратом нас не устраивает, мы взыскуем паскудства священного (освященного). (2004)

*

Катехизис революционера. Ремесленник любит свое дело, мастер гордится своими произведениями, художник живет творчеством, предприниматель подчиняет себя бизнесу. Люмпен ненавидит свою работу – он трудится, лишь чтобы не умереть с голоду. Дайте ему благой повод оторваться от труда только на десять дней, и он уже ни за что не пожелает вернуться к нему. Отправьте его грабить, чтобы добыть себе пропитание, и он, грабя, воспылает к своим жертвам такой ненавистью, что станет насиловать и убивать их. Всего пара недель праведного безделья, сдобренная бурными возлияниями, — и вот вам и бунт, вот вам и революция. А там уж, ужаснувшись содеянному и страшась заслуженной кары, «революционный народ» пойдет до конца (почитайте «Историю Флоренции» Макиавелли). И нет уже такой моральной преграды, что остановила бы его, и нет уже такого преступления, что не мог бы он совершить. Укради, убей, изнасилуй ребенка – и нет больше Бога. Свобода!

Реформа 1861 года сделала люмпенами значительную часть крестьянства. Зарождающийся капитализм (к тому же с «русской спецификой») собрал массы люмпенов в крупных городах. Война сформировала армию люмпенов. Et voila!

Кто же такой люмпен? Тот, кто ненавидит свою работу. Тот, кто не гордиться своим трудом. Тот, кому нечего терять, кому не дороги ни семья, ни то, чем он владеет. Тот, кто не мечтает о будущем и всецело погружен в скотское настоящее. Тот, кто с легкостью поставит на кон все. Тот, кто не уважает себя и ненавидит за это других. Тот, в чью душу если и упадут семена веры, то взойдут из них все равно ростки не любви, но нетерпимости. Тот, чья совесть вечно пьяна.

Сколько таких среди нас сегодня? Страшно! Боюсь, что РЕВОЛЮЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ!!!

[PS Нельзя не отметить и люмпенизацию сегодняшней социалистической Европы. И большая часть рабочего класса, и большая часть многочисленной бюрократии, и значительная часть офисного планктона прониклись здесь духом люмпенства – полное безразличие к содержанию и результатам труда, главное работать поменьше и зарабатывать побольше, отсутствие как гордости за свой труд, так и какой-либо профессиональной этики. Именно «новые люмпены», являясь значительной, порою большей, частью электората, формируют популистскую повестку европейской политики. Можно сказать, что «новый люмпен» — это сегодня самый организованный социальный класс и гегемон современной Европы. Но, как и любой класс пришедший к власти, европейский люмпен скорее консервативен, чем революционен. Он борется не за перемены, а за то, чтобы было «как вчера», даже когда «как вчера» продолжаться не может по объективным причинам. — 2016] (2003)

*

Русский народ бунтует не по причине злоупотреблений власти, но всегда только по причине ее слабости. Устав же от бунта, он безвольно отдается под любую руку, готовую взять его. В этой фазе он оцепенело покоряется любой власти, хороша она или плоха. Своей покорностью творит он сильную власть. Читай Ключевского. (2003)

*

Для революции характерен калейдоскоп вождей, которых возносит хаос безвластия (вернее, бесформенности власти). В результате у власти остается тот из вождей революции, которому за счет силы характера, решительности, а чаще всего беспощадности, удается трансформировать революцию в контрреволюцию, иначе говоря, придать [за счет давления, по-давления] форму хаосу власти, создать новый порядок.

В 1917 году среди лидеров партий либерального толка не нашлось человека, который смог бы или хотя бы решился попытаться пресечь катастрофическое нарастание революционного хаоса раньше, чем этот хаос достиг «критической массы», уже не поддающейся управлению. Буржуазные демократы оказались плохо подготовленными к революции и совершенно неподготовленными (прежде всего, морально) к контрреволюции.

Контрреволюцию успешно осуществили большевики. Сперва они умело направили разрушительную силу хаоса против своих конкурентов. Затем принесли в жертву хаосу неугодные сословия. Этим они выиграли время для подготовки контрреволюции. Когда хаос был обескровлен гражданской войной и выдохся от долгого буйства, [когда «экспроприаторы» отяжелели от награбленного, а новая «элита» захотела стабильности], большевики нанесли ряд хорошо просчитанных контрреволюционных ударов и насадили свой порядок. Им удалось остановить эскалацию революции, и в итоге они остались у власти.

Новый порядок обычно бывает результатом компромисса между революцией и контрреволюцией, при котором у революции отымается часть ее завоеваний. Характерно, что большевистская контрреволюция отобрала у русского народа больше, чем дала ему революция. Выходит, что в сухом остатке русская революция была чистой контрреволюцией. (2003)

*

Поражение русской революции – не в самом факте контрреволюции (это-то как раз вполне нормально), но в дегенеративности форм, порожденных большевистской контрреволюцией – форм, сложившихся из сочетания «прогрессивных» фантазий и архаичных комплексов русского народа, приведенных к общему знаменателю насилия над человеческой природой, несколько смягченного потаканием некоторым человеческим слабостям. (2004)

*

В 1917 году у Временного Правительства не было шансов на выживание, уже начиная со второго дня его существования. Не было, т.к. ВП не заняло сразу – да и потом, вплоть до октября, так и не заняло – одну из двух возможных для власти во время революции позиций – либо быть властью за бунт карающей, либо стать вождем бунта. Вместо этого, ВП, с одной стороны, попустительствовало преступлениям, с другой – не повязало себя до конца с преступниками, для которых лишь хаос мог быть достаточной гарантией безопасности. Корнилов хотел силой подчинить хаос, Ленин стал на сторону хаоса и сумел использовать его энергию. За семь месяцев у власти ВП так и не решилось ни на то, ни на другое. И погибло.

В начале 1917 года все осознавали необходимость революции. Мало кто осознавал необходимость последующей контрреволюции.

[В политике побеждает не тот, кто готовится к революции или готовится к ее предотвращению, а тот, кто заранее готовится с контрреволюции после революции.] (2004)

*

Трагедия весны 1917 заключается в том, что общество смотрело на бунт исключительно сквозь призму возросшей за последние годы ненависти к трону Романовых и не видело в нем угрозы самому себе (т.е. обществу). Общество оказалось беззащитным перед лицом хаоса, т.к. защищаться от этого хаоса казалось тогда равносильным защите старого порядка вещей, удушливого, отчаянно безнадежного, воинствующе неэффективного. Страх перед скатыванием в старую колею ослепил общество и не дал ему увидеть бездну хаоса впереди. Когда пьяный матрос насиловал барышню, это воспринималось, как ниспровержение ненавистного режима; тот, кто пытался восстановить порядок, казался приспешником реакции. Общество потеряло ориентацию. Когда оно опомнилось, было уже поздно. [Но как же надо было мучить, как душить общество, отнимать у него последнюю надежду на перемены, чтобы даже в хаосе оно увидело спасение!] (2004)

*

У советского общества было два родителя: Сталин растер в порошок осколки Российской Империи, но только благодаря Гитлеру спрессовалась эта масса в форму единого советского народа. Без Гитлера советское общество могло бы так и остаться расколотым изнутри до самой смерти Сталина, а там кто знает, что было бы. Победа 1945 стала ядром легитимности советского строя. Это напоминает воздействие наполеоновских войн на русское самосознание, русскую культуру и даже на русский язык.

[Не даром и по сей день справляем мы ежегодно Пасху Победы, в которой заново переживаем славу сплотившегося Народа-Победителя. Это действительно основа современной российской государственности, которой бы не было ни без Победы, ни без войны. — 2016] (2004)

*

Чем больше я размышляю о рецепте сталинского террора, тем больше убеждаюсь в его (Сталина) гениальности. Как сделать террор «популярным»? Для этого мало создать образ внешнего врага, со всех сторон обложившего страну, и каждый просчет списывать на деятельность вездесущих внутренних «вредителей». В основе сталинского рецепта террора сочетание двух факторов: 1) наглядного владычества в стране всемогущей, бесстыдной и неуязвимой бюрократии, страстно ненавидимой всем народом, и 2) карающей силы – единственной управы на разнузданный произвол чиновника. Причем, эта сила заключалась не в органах ОГПУ-НКВД (эти органы и сами неоднократно становились объектами репрессий), но скорее в некоем абстрактном принципе возмездия. Можно понять, хотя ни в коем случае не одобрить, энтузиазм маленького человека, видящего, как в единый миг происходит крушение еще вчера наглого и неприступного «хозяина жизни». То, что в жернова террора шло множество невинных, маленький человек предпочитал не замечать совсем, пока это не касалось его лично, либо оправдывать пресловутыми «государственной необходимостью» и «неизбежным злом». И никогда не приходило в голову этому человечку, что породил разнузданную бюрократию тот же, кто ее показательно карает. [А чиновники даже не сопротивляются, потому что карает их их же Покровитель, их Творец, их Хозяин, без которого они были ничем, через которого стали всем и через которого вновь в ничто превращаются. Похоже на контракт с сатаной, не правда ли?] (2004)

*

…Византийская религия, татарская государственность, общинный этос, капиталистическая экономика, европейская гуманистическая культура, весь спектр идеологий XIX века от либерализма и социализма до кондовейшего национализма, тоталитаризм и популизм века ХХ, немного демократической мишуры, прикрывающей старую, добрую систему кормлений, и от века отсутствующее правосудие – все это живо, все это действует, все это тянет каждое в свою сторону. И получается: человек с уровнем сознания средневекового смерда и правами современного европейца; капиталистический бизнес, прилаживающийся к привычкам ордынской власти и алчности воевод на кормлении; холоп, чуждый культуре и чести, но с возможностями миллиардера; попытки интегрироваться в мировую экономику с оглядкой на свербящее национальное чувство; тщетная надежда на повышение эффективности на фоне православных ценностей и общинного менталитета; необходимость формирующего личность образования и соблазн тоталитарного подчинения личности; потуги сохранить немного демократии, которая в нашей атмосфере немедленно разлагается на популизм и бюрократизм. Что из этого всего получится? Куда мы в конце концов прилетим? (2004)

*

В православной стране президент по идее должен был бы баллотироваться в паре со своим духовником, как в США кандидат в президенты выступает в паре с кандидатом в вице-президенты. Ведь глубоко верующий православный человек, а других среди наших политиков нет, должен всецело подчинять свою волю воле духовного наставника. Выходит, что всеми нами управляет воля, подчиненная человеку, которого никто не выбирал и даже мало кто знает. Хорошо, если это старец Зосима. А если Тартюф? Или Гришка Распутин?

Казалось бы, духовный наставник – это личное дело каждого христианина. Но если речь идет о главе государства, это касается всех нас. Ведь когда наши дети попадут в заложники, именно к своему духовнику должен обратиться президент-православный со своею нравственной дилеммой – что спасать: престиж государства или жизни детей. В конце концов, его совета он спросит, принимая решение о начале ядерной войны. Иначе, он был бы плохим православным христианином. Вы только вдумайтесь – человек, которого никто не знает, которого кто-то когда-то порекомендовал будущему президенту, будет решать, выжить Человечеству или умереть!

А сколько конфликтов интересов таит в себе положение духовника главы многоконфессионального государства! Пустить или нет в страну далай-ламу? С одной стороны, президент избран представителями всех конфессий и должен служить народу в целом. Но с другой стороны, пустить ламу к его единоверцам значит потакать их отпадению от истины и обречь души миллионов вверенных тебе граждан на вечное проклятье, ведь нет спасения вне Христа и вне Церкви. Что посоветует президенту его духовник? Имеет ли он право советовать с иных позиций, нежели позиции православной церкви? Имеет ли право православный президент ослушаться его слова? Кому должен служить православный президент: избравшему его народу или Богу, как понимает Его православная церковь? Служить Богу через хорошее управление своим народом – это софистика, особенно если народ многоконфессиональный. В православной монархии все было ясно и честно. В православной демократии все двусмысленно, все держится на лжи, казуистике и упорном игнорировании противоречий. (2005)

*

Не выйдет из России лихорадка, пока не выпустят из нее дурную кровь. Но добрые этого не сделают: они ни добрую, ни злую кровь пускать не умеют. Значит, злую кровь должны выпустить злые. Зло должно победить, чтобы потом пожрать себя. Только так. Только кровопускание. Иначе, даже если дурная кровь на время попритихнет, все равно болезнь вернется в момент, когда здоровье будет казаться совсем реальным. Иного пути просто нет. Права власть, что подталкивает Россию к катастрофе. Неправ я, этим недовольный. (2005)

*

Нельзя не заметить, что каждому народу присущи свои стереотипные реакции и образы поведения. Нельзя также не заметить и того, что некоторые стереотипы поведения одного и того же народа могут вступать друг с другом в противоречие. Так в отношении к падшему могуществу для русского народа характерно как стремление добить лежащего на земле, так и подлинное христианское сострадание. Думаю, все объясняется просто: разные стереотипы принадлежат разным уровням человеческой души. В нашем примере, человека при виде унижения сильного захватывает животный инстинкт, побуждающий рвать и терзать (вспомним конец Лжедмитрия I), причем личная ненависть не играет здесь большой роли. Когда аффект утихает, поведением овладевает более светлая часть души. У русских, например, это сильная сострадательность к падшим. Таким образом, если у нас жертву не растерзали сразу, как правило она может рассчитывать в дальнейшем на вполне сносное, даже теплое, отношение к себе. Отсюда и противоречивость и непредсказуемость поведения, особенно острые у народов с еще сильными животными инстинктами и спонтанными человеческими реакциями (сопоставимая сила противоположно направленных тенденций объясняется тем, что они, возможно, питаются из одного энергетического источника). A propos, мне вспоминаются некоторые сцены из «Войны и мира».

Поэтому власть, революция или любая иная сила в России, желающая использовать в своих интересах энергетику ненависти, всегда делают одно и то же: опираясь на первичный животный аффект, они всеми силами стремятся затормозить наступление вторичного, человеческого чувства. Шельмованием, высмеиванием, невообразимыми (именно невообразимыми, т.е. несовместимыми с человеческим образом) инсинуациями жертву стараются сделать неподходящим объектом для сострадания (вспомним, у Пастернака молоденького оратора убивают только после того, как он нелепо спотыкается). Это опасное мероприятие. Когда удается парализовать положительные стереотипы психологических реакций народа, последний подпадает под власть своей темной стороны. А там уже непредсказуемо, кто станет его следующей жертвой. Именно поэтому по моей спине пробегают мурашки, когда я вижу возрождение у нас обычая добивать низвергнутых. (2004)

*

 

О современной политике. Они борются не за наши голоса, они борются за голоса бесов в наших душах. Это не мы пойдем голосовать, это наши разбуженные бесы поволокут нас к урнам. Но берегитесь! Их уже не усыпить обратно и не остановить. Порожденные в колбах наших полит-алхимиков химеры зажили собственной жизнью, бредовые идеи интеллектуальных фокусников обрели плоть, вранье лже-пророков сделалось правдой. Зашевелился развороченный мир нечистой силы. «Сатану вызывали?» (2003)

*

Любая диктатура держится на Смердяковых: чтобы хозяин еще подумать даже не успел – с ужасом подумать, – а они уже это сделали. Это отличает диктатуру от монархии, которая всегда вольна выбирать, на кого ей опереться – на подлых или на порядочных. Характерен случай с Александром III, описанный Витте. Александр Александрович, далеко не однозначный персонаж нашей истории, в ответ на откровенное лизоблюдство со стороны Московской Городской думы в адрес то ли его самого, то ли одного из его ставленников (сейчас не помню), наложил резолюцию «Какая подлость!». Диктатор, независимо от своих личных качеств, такого позволить себе не может, ведь подлецы – его главный актив. Вот в чем разница. (2004)

*

Только из низости рождается святость. Скорее верблюд пройдет через игольное ушко, чем самодовольная добропорядочность проникнет в Царство Небесное. Такова «автодицея» Достоевского. Из омерзения, испытываемого к себе и своей низости, рождаются смирение и упование на Бога. А иного православие от христианина и не требует. Герои Достоевского почти никогда не раскаиваются деятельно. Нет, они постоянно возобновляют свои грехи, а с грехом возобновляется и презрение к себе, ощущение собственной слабости, которая в православии имеет чуть ли не онтологический статус.

Я низок, но во мне присутствует потенция святости, – так оправдывает себя Достоевский. Насчет святости не знаю, но ты низок, – ответил бы ему европеец. Поэтому Европа для Достоевского неприемлема. А вот русские терпимы к низости. Они судят с оглядкой на свою слабость. Они лучше понимают евангельское «не судите, да не судимы будете». Порядочным же людям не избежать греха гордыни.

Православная этика почти что нигилистична. Ощущение собственной слабости, низости, греховности рождает смирение, но смирение в т.ч. и со своими слабостями, низостью, греховностью. Не грешить – это гордыня. Каяться – вот путь христианина. Святые – это заступники, а не образец для подражания. Мысль об imitatio Christi для православного почти кощунственна. Из-за ощущения непреодолимой дистанции между человеческой слабостью и праведностью для православия невозможно то формирующее воздействие, которое оказали на европейца протестантизм и даже католицизм. Русский купец от века обманывал («по слабости человеческой»), а потом шел каяться и замаливать грехи. Для немецкого или английского коммерсанта нарушение заповеди было не просто грехом, ведущим к вечному проклятию, а знаком предопределенности к проклятию, отверженности, что обрекало грешника на изгойничество уже здесь на земле. Не спорю, это «не по-христиански», но это формировало общественные отношения.

Со своим возвышенным идеализмом и презрением к действительности, к ее «временным» законам православие всегда было асоциально. То, как обустраивает человек свою жизнь в дольнем мире, интересовало православие только в перспективе мира горнего. Смирение и принятие собственной слабости как должного – не тот фундамент, на котором возводится скрепляющая и регламентирующая общество мораль. Самодержавие – необходимое и естественное следствие православия. Общество, не обладающее внутренними этически обусловленными связями, требует внешних скреп. Взаимная терпимость к слабостям, всеобщее попустительство как повод к всеобщему покаянию годны для монастырской жизни, но не для создания условий для жизни мирской. Я соглашусь с теми, кто утверждает, что православие и демократия несовместимы. Более того, я уверен, что капитализм в православном обществе всегда закончит на дне чеховского «оврага».

Православная Россия никогда не будет ни демократическим государством, ни капиталистической экономикой. Нравится вам это или нет, но с этим придется смириться. Но ведь капитализм выражает законы действительности какова она есть! Да, это так. Значит православная Россия выпадает из действительности? У православной России нет никаких шансов ни на экономическое развитие, ни на политическую значимость. Чтобы преуспеть в мире, необходимо соразмерять свои действия с возможным, но православная идеократия как раз возможное более всего и презирает. Для Бога нет ничего невозможного, а значит законами действительности можно пренебрегать.

Православная Россия потеряна для истории человеческой, но отнюдь не для истории священной. Надо только ясно осознавать делаемый выбор. Если все ваши помыслы – о Боге, то можно пренебрегать законами действительности. Тогда земной успех не имеет для вас значения. Его у вас и не будет. Игнорирующий реалии мира, в уповании на Бога пренебрегающий различением между возможным и невозможным (с эмпирической, земной точки зрения) умирает для этого мира и погибает в этом мире. Идеократическая политика, не мыслящая категориями возможного и невозможного, обречена не земной провал. Иудейские зелоты (еще один богоизбранный народ) подняли восстание против Рима в момент его наивысшего могущества, когда у них не было ни единого шанса на победу. Их политика руководствовалась не возможным, а верою в обетование. Эта политика обрекла евреев на политическое небытие. Однако, благодаря рассеянию, евреи разнесли Писание по всему миру от Испании до Китая. Может, так и было надо?

Другой пример политики невозможного – Николай II. По вере своей он отказывался от реформ, по упованию на Бога начинал войны, к которым страна не была готова… Но может, так и было надо?

Отречение народа от земной истории нельзя осуждать. В священной истории его может в стократ более славное воздаяние. Только народ и его элита должны ясно себе усвоить, что логика земного и небесного несовместимы, что, выбирая одно, жертвуешь другим. Народ, решивший стать богоносцем, не должен ожидать мирского благополучия. Путь православной России – грязь и кровь, на которых будут произрастать цветы святости и духовности.

У православной России нет иного будущего. Чтобы иметь другое будущее, России пришлось бы отказаться от православия, а вместе с ним и от многого неповторимо прекрасного, что в ней есть, ибо само наше презрение к действительности и нежелание знать, что возможно, неповторимо прекрасны. Это выбор, стоящий сегодня перед русскими. Хотите вы для своих детей материального благополучия и добропорядочной жизни (из которой никогда не родится святость) в абсурдном и бессмысленном мире, пребывающем под игом действительности и обращающемся к Богу только по воскресеньям? Или вы предпочтете, чтобы ваших детей в кровавый фарш прокрутили и на этом фарше выращивали цветок Царства Божьего? Я не шучу. Перед судом земного разума такая дилемма выглядит издевательством, но не так перед лицом Вечности. Если верите – дерзайте!

Все идет к тому, что лет через тридцать презревшая логику мирского бытия Россия потеряет свое политическое бытие. Но, может, так и надо? Может быть, нужно, чтобы народ-богоносец рассеялся по миру, оплодотворяя Человечество своим нежеланием ничего знать и считаться с возможным? Возможно, так надо, ибо у ж очень влечет нас к катастрофе. Главное – понимать, куда мы идем.

По своему генезису, народ-богоносец – объективация комплексов одного гениального писателя. Но ведь и Достоевский с его страстной волей к самооправданию тоже мог появиться только в России. (2005)

*

Чтобы понять все то, что разъединяет православие и католицизм, надо сперва уяснить историческое различие их целей. Основная цель православия, которой все подчиняется, – сохранение идеала неприкосновенным и незамутненным, в католицизме – воплощение идеала в земной жизни. Задача воплощения христианского идеала подразумевала создание промежуточного инструментария – как материального (организационные структуры), так и духовного (новые догматы, истолкование священных текстов, – предназначавшегося для посредничества между идеалом и реалиями, для «адаптации» идеала к земной жизни со всеми ее противоречиями. Воплощение идеала, по определению, ведет к утере им идеальной чистоты. Как следствие, возникает реальная угроза смешения идеала со средствами его насаждения и даже примата средств над идеалом как крайняя степень духовного извращения.

Напротив, стерильность христианского идеала в православии принципиально не допускало ни его развития, ни его воплощения в жизнь. Такой идеал мог быть в лучшем случае путеводной звездой, сколь прекрасной, столь и недостижимой, не имеющей ничего общего с нашей грешной действительностью. Непреодолимая пропасть между идеалом и реальной жизнью создавало чувство вины и ощущение человеческой слабости. Сведение воедино несоединимого почиталось заслугой святых, для простого же смертного возжелать реализации в себе идеала считалось преступной гордыней. Да и попытки жить в плотском мире по законам Царства Божьего по определению не могли закончиться лучше истории князя Мышкина. Железный занавес между идеалом и действительностью привел к тому, к чему и должен был привести – к «идеальной», стерильной чистоте идеала (вынесем за скобки критику того, что за идеал принималось) и к «идеальной» же, необлагороженной сермяжности земной жизни.

Заслуга католичества – в облагораживании земного бытия человека. Заслуга православия – в передаче сквозь века светлого, незамутненного никакими компромиссами идеала. Эти заслуги лежат в разных плоскостях. Поэтому некорректно утверждать превосходство православия на основании превосходства его идеала, как и утверждать превосходство католичества на основе превосходства организованной им повседневной жизни. Еще более некорректны так любимые нашими православными иезуитами сравнения «их» действительности с «нашими» идеалами (которые, у них выходит, и есть наша действительность, ибо наша «действительная» действительность полагается как бы не-сущей, подобной индийской майи). Оптимальным было бы сочетание их облагороженной действительности с нашим незамутненнейшими идеалами, но, боюсь, это невозможно. (2004)

*

Стремление к устранению всяческих конфликтов, действительно присущее русскому сознанию, выражается отнюдь не в снятии конфликтна как такового (это в принципе невозможно) и не в отсутствии конфликтных ситуаций, а в иерархизации сторон конфликта, превращающей конфликты уже в нечто совсем иное. Конфликт возможен между двумя равными, когда стороны не имеют преимущества a priori, и потому, внимание фокусируется на содержательной стороне конфликта. Если же одна из сторон по самому статусу своему признается по определению правой, другая же, соответственно, по определению неправой, конфликт невозможен, вернее, он делается бессмысленным, как только выяснен статус сторон. Экономическая конкуренция, корпоративные конфликты, борьба партий, прения в судах – весь этот соревновательный мир, основанный на презумпции равенства субъектов, кажется русскому сознанию хаотичным и враждебным. Гораздо спокойнее мир, где тот, у кого на погонах две звездочки, всегда прав для того, у кого на погонах звездочка всего одна, где «правда» санкционирована не правдивостью своего содержания, но авторитетом своего источника, где конфликт представляется покушением на авторитет, попыткой утвердить себя вровень с авторитетом, а следовательно, мятежом. Авторитаризм, к которому тяготеет русское сознание, требует отказа от притязаний на равенство, зато снижает конфликтность в обществе. Русские так жаждут «порядка», потому что «порядок» раз и навсегда устанавливает, кто прав, а кто не прав, и даже для самого бесправного при таком «порядке» русского он все же не так болезнен, как постоянное через конкуренцию утверждение своей правоты и своего права. Быть неправым по определению – облегчает жизнь, ибо освобождает от труда доказывать свою правоту. Ну а уж быть правым по определению (пусть хотя бы в отношении одного единственного человека) – это просто полная felicita. (2004)

*

Труднее всего в изучении европейских языков русскому студенту дается овладение системами артиклей. И это не удивительно, ведь в этих системах заложен результат многовековой мыслительной дисциплины в логическом различении единичного и множественного, части и целого, индивидуального и общего. Очень симптоматично, что, обладая непревзойденными средствами образного выражения и вполне адекватным, пусть и менее структурированным, чувством времени, русский язык не имеет в себе имманентных логических различений, составляющих ядро рационального мышления. Конечно же, эти различения достаточно легко выражаются внешними средствами, но их отсутствие в имманентной структуре языка свидетельствует о характере исторического процесса формирования национального мировосприятия и национальной психологии. И эта слабость делается тем более красноречивой на фоне мощи, гибкости и богатства русского языка во всех иных областях. (2005)

*

Послепетровская Россия и Европа всегда видели друг друга ассиметрично. Для России Европа была Нероссией (с большой буквы, имя собственное), для Европы Россия была не-Европой (с маленькой буквы, имя нарицательное). Это связано с тем, что Европа воспринимала (и сейчас еще продолжает воспринимать) себя как «зону должного» в центре мироздания, окруженную «зоной недолжного». Россия же ощущала себя принадлежащей к периферии недолжного и конституировала зону должного (Нероссию-Европу) как совокупное отрицание собственных недостатков. Разочарование Герцена, Достоевского и многих других весьма достойных русских, посетивших Европу, и происходило оттого, что Европа оказалась всего лишь не-Россией, а не Нероссией.

Подобная ассиметрия в отношениях создала ситуацию, благоприятную для взаимопроникновения культур. Симметричное взаимовосприятие допетровской Руси и Европы (не-Русь vs. не-Европа) было практически герметичным. И выиграла от этой ассиметрии в большей степени Россия, потому что она больше взяла. (2004)

*

Со времен татаро-монгольского ига, а возможно, еще со времен варягов, государственная власть всегда была чем-то внешним и чаще всего враждебным русской жизни. Русский народ мог любить или ненавидеть власть, но всегда воспринимал ее чем-то посторонним, трансцендентным своему бытию. Внешним объектом своей любви и ненависти и внешним же неподконтрольным, независимым, даже непостижимым субъектом воздействия. Отсюда близость душе русского народа идеи о божественной природе власти: власть – это либо манна небесная, либо бич Божий, сущность, сколь естественная, столь обыденным разумом неохватываемая. Потому русский народ никогда не желал власти. Его подсознательные политические идеалы – рабство или анархия, т.е. контролируемая извне, либо вовсе неконтролируемая безответственность; совершенная подвластность, либо полное безвластие. Отсюда два архетипа общения с властью – пресмыкательство и бунт. Оба приводят народную душу в восхищенное состояние.

Если Россия рассчитывает стать когда-либо цивилизованной страной, ей необходимо сделать власть имманентной народу, привить народу чувство ответственности за свою судьбу. Тогда самоуважение придет на смену раболепству, а независимость и самостоятельность на смену бунту. Доселе народ отторгал привитую извне власть, образовывал вокруг нее «гнойный мешок» и вместе с гноем выталкивал ее наружу, постоянно возвращаясь к парадигме власти трансцендентной. В долгосрочной перспективе продолжение этой парадигмы опасно для страны и нетерпимо. Единственным разумным выходом могла бы стать всеобъемлющая образовательная компания постепенное прививание народу власти (в гомеопатических дозах и под бдительным контролем государства за соблюдением порядка и законности). И это неспешное продвижение к интернизации власти должно начаться с местного самоуправления, где народу наиболее очевидны последствия своих суверенных решений. Иначе говоря, местное самоуправление – школа гражданской ответственности.

Россия стоит перед альтернативой – либо инфантильное рабство, регулярно прерываемое бунтами «бессмысленными и беспощадными», либо осторожное продвижение в направлении либерального государства. Это продвижение не должно идти поперек русской духовной культуры и не должно обгонять образовательный процесс в народе, но оно должно начаться уже сейчас. (2003)

*

Из соединения многих «я не могу» никогда не получится «мы можем». Только из соединения «я могу».

Своими силами преодолеть трудности, встать на ноги самому, а потом помочь подняться тем вокруг, кому не хватило своих сил, – вот что такое настоящий патриотизм. А не сбиваться в кучу и хором требовать, чтобы кто-то о тебе заботился и за тебя думал.

Если больше некому верить, верь в себя, верь в то, что ты сможешь. Ах, какой великой страной была бы Россия, если бы большинство ее граждан верили в себя и пытались бы хоть что-то делать самостоятельно, чтобы решать свои проблемы! Они боролись бы за свою судьбу и за будущее своих детей, а возвеличилась бы от этого прежде всего Россия. Но нет, у нас все наоборот: «только все вместе» и «все как один», и никто ничего не предпринимает. Утопленники объединяются в Ассоциацию спасения на водах – вместо того, чтобы каждому научиться плавать. Объединившись, они ждут, что теперь их будут спасать, но кто из этих болезных будет спасать других, если ни один сам-то на воде не держится?

Человека слабого, пассивного, безынициативного легче всего растворить в массе, заставить полностью идентифицировать себя с государством и властью. Но именно такой человек менее всего приспособлен к тому, чтобы двигать общество и государство вперед. Сбивание нации в однородный монолит – гарантия от развития и модернизации. Общество – как упряжка ездовых собак. Если убрать оттуда всех вожаков и сильных, дисциплина будет идеальная, но тянуть будет некому. (2004)

*

Русский народ не является великим народом. Он – народ с великой миссией. Если русские люди будут достойны своей миссии, то станут великим народом. Если нет, сделаются великим недоразумением. (2003)

*

Рассеяние… Духовное партизанство в тылу противника. Оторванность от земной родины приближает к родине Небесной. Освобождение от удушающих объятий земли, от засасывающей и стебель, и листья, и цветы почвы. Этого хорошо бы избежать. Но такова судьба народа, увиливающего от своей судьбы. Если кумир поглощает всю энергию народа, его срывают. Что мешает идти, что мешает видеть, что мешает думать, будет отнято. Будет отнято самое дорогое, самое «святое», то, что соревновалось в святости с Самим Богом – потому и будет отнято. (2004)

*

В «Идиоте» Достоевскому удается разоблачать одну болезненную черту русского либерализма: невозможно быть либералом и принимать – не ненавидеть – некоторые вещи, относящиеся к самой сущности России. Когда либерал начинает распинаться в своей слепой любви к Родине, начинается фальшь. Быть либералом значит любить «другую» Россию. Но может ли существовать «другая» Россия, не фантазия ли это? Осознание этого – кошмар русского либерала.

Одно утешение – будучи несомненным либералом, и Пушкин любил «другую» Россию. С просторами, с Татьянами, с барством, но и со свободой, самоуважением, привычкой думать, без сервилизма и т.д. (2006)

*

Беспредельна ты, Русь-Матушка – на всякий беспредел найдется у тебя еще больший беспредел… (2003)

Copyright secured by Digiprove © 2016